— Я не из тех, кто считает, что отношения между мужчиной и женщиной должны сразу переходить в интимно-близкие. Но приходит момент…

Тимофей стиснул пальцы, коротко глянул на собеседника и отвёл глаза. До этого он говорил живо, но сейчас Кандауров почувствовал появившуюся скованность, неловкость. Потому и сказал:

— Не говори о том, о чём неудобно или не хочется…

— Нет, я скажу всё, иначе вы не поймёте… Мы со Светой несколько раз оставались наедине, и чувствовали, что нас сильно тянет друг к другу. Я знал: захоти она — и я останусь с ней навсегда! И она это знала, и тоже… Но всё время удерживала меня на расстоянии, иногда — в последний момент… Я ведь видел — это не из-за того, что у неё ещё не было мужчины, и не из страха быть обманутой. Что-то другое. И когда она мне рассказала наконец о своей школе йоги, я кое-что понял.

— Что-то, связанное с плотским воздержанием, вроде монашества? — спросил Викентий Владимирович.

— Наоборот! — Тимофей нервно рассмеялся, но тут же оборвал себя. — Представьте, их учение приблизительно можно сформулировать так: раскрепощение духа через раскрепощение плоти.

Тимофей захотел приобщиться к этому учению из-за своего чувства к Светлане, из любопытства и желания новых знаний. Девушка говорила о нём со Свами, и парень был приглашён на беседу — в субботу. Человек, которого он увидел — смуглый, с седыми висками и крупными чертами лица, был явно южных кровей, но не азиат, как Тимофей ожидал. Голосом красивым, глубоким и одновременно жёстким Свами сказал парню после десятиминутного разговора:

— Твой разум не готов ещё полностью принять наше учение. Тебе нужна именно эта девушка, но среди моих питомцев нет такого разделения. Все — для всех! Тогда тело и дух, сливаясь в одно, принимают божественный космос и открывают все чакры для высшего разума… И вообще, через неделю, в следующую субботу, мы уезжаем из города.

Тимофей спросил, куда они едут, узнал, что в Крым, скорее всего в Феодосию, заявил решительно, что поедет с ними. «Чтобы принять учение, нужно его понять», — сказал, усилием воли не отводя глаз от тяжёлого, немигающего взгляда Свами. И тот, долго молчав, наконец кивнул чуть заметно: «Езжай. Кто знает…»

А дня через три, гуляя со Светланой в университетском скверике, он встретил Олега Белова. Тот спросил: отчего Тимоша не был на студии? И только тогда Тимофей вспомнил — как раз в субботу было первое после летнего перерыва занятие литстудии. Олег сказал: «А в эту субботу придёшь? Я буду повесть читать, ту самую… помнишь?» Тимофей переглянулся с девушкой, покачал головой с сожалением: «Извини, Олежка, не могу! Меня не будет в городе, уезжаю». Белов посмотрел на Светлану: «Ну что ж, понятно…» Но к субботе выяснилось, что поезд с пилигримами в южные края отбывает в девять часов вечера, и Тимофея неодолимо потянуло зайти на студию, увидеть Ларису Алексеевну, ребят… Кто знает, что произойдёт дальше, на душе у него было тревожно. По времени он успевал, по крайней мере, уйдёт потихоньку раньше… Так он и сделал.

В этот утренний час, в будний день, на кладбище царило безлюдие, спокойствие, солнце слепило глаза, хотя уже по-осеннему не грело. Собеседники молчали, но в этом молчании ощущалось доверие, понимание и сочувствие. Одновременно глянули друг на друга. Кандауров спросил:

— И что же там, в Феодосии?

Тимоша покачал головой.

— Знаете, я не ханжа, многое могу понять. Может, я и не пересилю себя, не стану дружить со всякими извращенцами — противно! — но я признаю, что они имеют право на свой образ жизни… Может, в учении этого Махараши есть истина. Наверное, есть.

Тимофей замолчал. И в эту небольшую паузу вновь вспомнил, как всё это было для него в первый раз.

На окраине Феодосии они всей группой стали жить в помещении небольшого удобного здания детского садика. Детсад вместе со всеми детишками и персоналом выехал ещё летом в свой летний лагерь — за город, рядом с морем. А его директор сдал пустующее помещение «молодёжной группе туристов». Парни занимали комнату старшей группы, девушки — младшей. Всех забавляли маленькие кроватки в спальнях, шкафчики для одежды, игрушки. Однако ко всему имуществу детсада относились бережно. Вообще в группе поддерживалась отличная дисциплина. И половое воздержание. Да, да, никаких индивидуальных контактов, ночи проходили, словно в монашеских кельях — мужской и женской. Кроме двух ночей в неделю…

Окна зала, где у детсадиковских деток проводились утренники, были наглухо закрыты тяжёлыми шторами. Тимофей вошёл туда следом за другими парнями, и замер. В нескольких местах зала на высоких железных подставках стояли сосуды в виде чаш, в которых курились, поднимаясь к потолку, столбики сладко пахнущих дымков. Почти сразу от этого дурманящего запаха закружилась голова. У стен, прямо на полу, были расставлены красивые канделябры: только горящие в них свечи освещали комнату. Мелодично звенящие трубочки и колокольчики свисали с потолка и со стен. Их переливы органично вплетались в негромкую ритмичную мелодию. Уже через пять минут Тимофей полностью оказался во власти этой медитативной, несколько заунывной, но таинственно-чарующей мелодии. Она доносилась, по-видимому из-за огороженного ширмой дальнего угла.

Один из парней легонько толкнул его, и Тимофей, очнувшись, вдруг увидел, что и ребята, и девушки — все в этой комнате, — уже раздеты. Донага. Ему нужно было сделать то же самое. Это оказалось совсем не просто. Возбуждения он не испытывал, только неловкость и стыд. Но ведь идя сюда он знал — пусть и приблизительно, — что его ожидает. И коль пришёл, сам, добровольно, то что ж… Преодолевая себя, он разделся. И тут же музыка зазвучала громче, ритмичнее, парни и девушки стали пританцовывать в такт. Тимофей и сам не заметил, что тоже танцует — всё более и более самозабвенно. Ароматный дым заволакивал комнату, обнаженные тела уже не просто двигались, а извивались в экстазе, всё теснее сходясь в круг, в центр комнаты. В какой-то миг Тимоша увидел, как двое — парень и девушка, — обхватили друг друга за бёдра, тесно прижались телами… Вот ещё одна пара: он обнимает её со спины, гладит руками груди, раздвигает ягодицы… «Но это ничего, — затуманено проплыла мысль. — Это всего лишь танец…» И в этот миг перед Тимофеем очутилась Светлана. В её зрачках мерцало пламя свечей, волосы рассыпались по плечам, обнажённая фигура была прекрасна. Она, без улыбки, протянула к нему руки, И Тимофей вдруг понял, что уже держит её на весу, она обвивает ногами его ягодицы, стонет, и он тоже стонет… Потом Светлана сама подвела его за руку к другой девушке и исчезла с кем-то за обнажёнными спинами. А в какой-то миг вдруг раздался громкий удар словно бы в барабан. Распахнулась ширма, и в круг вышел Свами — тоже обнаженный.