Позже, анализируя, Тимофей понял: Свами стоял за ширмой, наблюдая оргию и возбуждаясь всё сильнее и сильнее. Когда же он вышел, не заметить этого состояния было невозможно.

Тяжело, со стонами дыша, Свами обвёл всех ненормальным взглядом. Зрачки его глаз казались огромными.

— Мы свободны! — воскликнул он, и все подхватили:

— Мы свободны!

— Наши тела и души наконец соединились! Мы пьём сейчас духовную амриту — напиток бессмертия. Только в эти минуты вы становитесь якшами и якшинями, апсарами и сиддхами! Вы, дети мои, полубоги! Я, демиург Брахма, оплодотворяю вас бессмертием!

Он протянул руку к первой оказавшейся рядом девушке, и она тут же стала на колени, припав лицом к его телу…

Наутро Тимофей чувствовал себя очень плохо, дня два он был просто подавлен. Ему не хотелось вспоминать оргию, но мысли вновь и вновь возвращали его в ночной зал. Светлана, наоборот, была очень с ним нежна, но наедине оставаться избегала. Казалось Тимоше, что и несколько других парней и девушек выглядят и чувствуют себя плохо. Свами, появляясь перед ними, вновь был строг, суров, аскетичен. Отвлекала только работа. Да, они все работали, кто как мог. Ребята в группе собрались в основном из интеллигентных, обеспеченных семей, имели самое разное образование. Некоторые рисовали — портреты курортников, пейзажи на заказ, шаржи. Было несколько музыкальных групп: певцы, гитаристы. Были и акробаты-гимнасты, а несколько парней подряжались грузчиками в порту. Деньги — до копейки, — отдавали Свами, он же выделял определённую сумму на пропитание. Тимофей знал, что ребята ехали сюда, имея при себе приличные суммы денег, которые все отдали своему руководителю: аренда помещения на весь «бархатный сезон», говорил он, стоила дорого. Сам Тимоша тоже забрал в эту поездку все, что оставалось у него после работы в театре, и тоже отдал Свами. Он ездил со своей группой певцов и гитаристов не только по Феодосии, но и по другим курортным близким городкам и посёлкам, и почти отошёл от заторможенности. А через несколько дней всё снова повторилось: одурманивающий ароматный дымок, свечи, колокольчики, музыка — и всё остальное.

Четыре раза принимал Тимофей участие в «празднике высвобождения духа и раскрепощения плоти». А потом, никому не говоря ни слова, уехал. Даже Светлане ничего не сказал: понял — это бесполезно!..

— Наверное, есть истина в учении Махараши, — повторил парень задумчиво. — Но мне так хотелось увести Светлану от них!

Хотел парень того или нет, но в последних словах майор услыхал прорвавшийся крик, почти стон.

— Так с чем же ты вернулся?

Глаза у Тимофея погасли, губы покривились.

— На щите, — сказал он. — Не знаю, может быть зря я отступил. Нужно было насильно её оттуда вытащить. Но вот… не сумел. Шершель де буа!

— Это по-французски? — не понял майор.

— Нет! — Тимоша вдруг улыбнулся и посмотрел на портрет Климовой так, словно переглянулся с живым человеком. — Это только похоже на французский. И вроде напоминает известное выражение. На самом же деле — набор звуков. Но впечатление создаёт.

Кандауров догадался.

— Это что, Лариса Алексеевна так говорила?

— Да, она рассказывала, что один её знакомый употреблял это «Шершель» на все случаи жизни, особенно когда не знаешь толком, что сказать.

Парень помолчал немного и вдруг спросил:

— Вы найдёте убийцу?

— Помоги, чем можешь, — ответил ему Кандауров. — Судя по тому, что уже известно, убийство это умышленное, подготовленное. А меня самого не оставляет мысль: след идёт в прошлое. Ты Ларису Алексеевну знал давно, хорошо. А вдруг именно тебе известно что-то — эпизод, деталь, случайная фраза, воспоминание о ком-то. И это наведёт на разгадку…

Не так давно начальство предложило майору Кандаурову перейти в новый, недавно созданный отдел по борьбе с организованной преступностью или, попросту говоря, с отечественной мафией. Отдел грозились в скором времени оснастить современной техникой, напрямую связать с Интерполом, постажироваться за границей. Но Викентий отказался. Отшутился своей любимой фразочкой:

— Я человек простой, простодушный. Куда мне, с Интерполом! Буду своих бандитов и убивцев ловить…

Он знал, чего хотел. Преступники — одиночки и доморощенные шайки, — тоже не шли на убыль, наоборот, и здесь всех захлёстывало небывалой смердящей волной. Одно облегчение: было много дилетантов, насмотревшихся крутой видухи и начитавшихся детективов. Из шлюзов новых коммерческих издательств хлынул такой поток порно-криминальной романтики, в котором затерялись классически отточенные Кристи и Сименон, а яркими обложками лезли в глаза авторы, которых на Западе, возможно, не знают и не читают. Зато здесь у них нашлось поклонников в избытке, а кое-кто решил, что подобные детективы вполне сойдут за практические учебные пособия. Таких «учеников» ловить не трудно, но ведь преступление уже совершилось…

На днях, например, Миша Лоскутов арестовал одного сытого, фирмово упакованного тридцатилетнего парнягу — заместителя директора посреднического перекупного кооператива. Вечером, в ресторане, тот поругался со своим начальником — почувствовал себя обиженным при разделе барышей. А через час, уже изрядно пьяного, уговорил директора поехать к нему домой, замириться, обещал весёлую женскую компанию. Жил он в недавно отстроенном особняке как раз под любимыми Кандауровым Журавлёвскими склонами, недалеко от реки. Там он директора задушил, привязал к ногам железную болванку и утопил в реке. Но труп почти сразу прибило к близкой плотине, там верёвка перетёрлась, тело всплыло. И хотя на мёртвом документов не было, его опознали быстро: по деликатесному содержимому желудка, ресторанным меню, показаниям официантов, помнивших ссору между хорошо знакомыми завсегдатаями. А жена убитого, ещё утром бросившаяся активно разыскивать мужа, опознала его и тоже знала о жестоких неладах директора и заместителя. Через сутки после преступления, поздно вечером убийцу подняли с постели, а в доме нашли и дипломат жертвы, набитый купюрами, и верёвку, обрывком которой были обмотаны ноги трупа.