— Я ещё в отпуске, — говорил Климов. — Сначала взял за свой счёт, а потом сразу — тарифный. Легче было бы работать, среди людей, в делах. Но сына, — кивнул на комнату, где спал Федя, — оставлять одного боюсь пока. В школу вожу, встречаю, гуляем вместе, читаем, уроки делаем.

Он замолчал, подумав, наверное, что всё равно скоро ему выходить на работу… Викентий не стал говорить ему о подробностях розыска. Чувствовал, что есть в Климове какое-то отторжение. И понимал: жутко и страшно слушать о том, что делал в последние минуты родной тебе человек, как подкрадывалась к нему гибель. Он сказал только, что теперь они знают точно: убийца был знаком Ларисе Алексеевне, но встреча с ним, хотя и не обеспокоила её, но и не обрадовала.

Едва Викентий произнёс эту фразу, Климов встал, резко двинув табуретом, пепел сигареты просыпался ему на брюки. Он и без того был бледен, но Викентий готов был поручиться — побледнел ещё больше.

— Я знаю одного такого человека, я думал о нём, с самого начала думал!

Голос Климова дрогнул. Он с трудом брал себя в руки. Но вот загасил сигарету в пепельнице, сел, глянул прямо в глаза Викентию.

— Я сам хотел всё о нём разузнать, найти. Тут всё так непросто, переплетено. Я подозревал этого человека, да, но мог и ошибиться. Поэтому и хотел сам. Но не получилось.

— Кто же это?

— Я расскажу сейчас. Но чтобы вы всё поняли, нужно начать с самого начала, издалека. У вас есть время?

— Меня никто не ждёт, — коротко ответил Кандауров.

Отец Всеволода, офицер в отставке, хотел, чтобы и сын стал военным. Но тот с детства увлекался иным: рисовал, фантазируя, необыкновенные дворцы, а позже — космические города на неведомых планетах. Семья осела по месту последней службы отца — в небольшой городе на севере страны. Сюда, в более тёплые края, Всеволод приехал учиться. Потому что только в здешнем авиационном институте был факультет, так привлекавший его — космическая психология. Через пять лет, получив диплом, сразу же поступает в художественную академию. Пишет статьи в журналах, участвует в выставках. И получает, ещё участь на последнем курсе, интереснейшее предложение: в городском проектном институте начинает работать новое бюро, напрямую связанное с космосом — настоящим и будущим. Двадцатисемилетнего Севу Климова зовут туда работать сразу по окончании института.

Поселился Всеволод в общежитии для молодых научных работников. Знатное это было общежитие, занимающее подъезд в старинном красивом доме в центре города. За каждой дверью — четырёхкомнатная квартира, коридоры с ответвлениями, две кухни, лоджии, кладовки… комнаты большие, но в каждой располагалось только по два человека, так что жили ребята просторно, приятно, по товарищески…

Однажды Сева вернулся почти в пустое общежитие: его немного температурило, и начальник заставил уйти с работы пораньше. Согрел чаю и включил телевизор — они с коллегой по комнате недавно взяли его на прокат. Скоро должен был начаться футбол, а пока местная телестудия вела какую-то литературную передачу. Намазывая булку маслом и прихлёбывая чай, Климов машинально слушал. Ведущий представлял молодых поэтов и прозаиков, задавал им вопросы. Вот он сказал, что у Ларисы Тополёвой вышла совсем недавно первая книга стихов. На экране появилась тоненькая голубая брошюрка, а потом девушка. Она сидела, чуть склонив к плечу голову, худенькая, серьёзные глаза — тёмные и большие, причёска такая, какую носили, наверное, средневековые принцы. Она ещё не сказала ни слова, но Сева замер, держа на весу свой бутерброд. Вот ведущий что-то спросил, и она улыбнулась. Лицо сразу стало озорным и словно давно-давно знакомым. «Почитайте стихи», — сказал ведущий, и девушка кивнула. И голос её показался Севе необыкновенным — глубоким, задумчивым, и слова…

«Скажите, Лариса, — многозначительно спрашивал ведущий, — вы только лирику пишите?»

«Лариса… — про себя повторил Всеволод и лихорадочно пытался вспомнить, — как же её фамилия? Ну, назови ещё раз!»

Но ведущий говорил что-то другое, она отвечала. В это время и влетел в комнату его сосед Санька.

— Севка! — закричал он. — Ты что смотришь! Футбол уже идёт!

И, подскочив к телевизору, щёлкнул переключателем на другую программу. По экрану забегали французы и наши — шёл отборочный матч европейского чемпионата.

— Подожди, Саня, — взмолился Всеволод, — одну минуту!

Но сосед упирался, и когда он всё же переключил канал, ведущий уже разговаривал с прозаиком лет сорока, а девушки вообще видно не было. Ждать Санька ему не дал.

На следующий день Всеволод сделал сразу важное дело. Он съездил в магазин «Поэзия» — знал, где находится такой, — и нашёл на стенде, посвящённом городским писателям, тоненькую голубую книжечку. На обложке было написано: Лариса Тополёва «Перекрёстки», а на развороте имелось фото — пажеская причёска, огромные тёмные глаза…

Следующие две недели Всеволода лихорадило. Он разузнал, где находится организация городских писателей, сходил туда, выяснил, что есть такая молодёжная литстудия, называется «Центральная». Пришёл в среду на занятие, и хотя от начала до конца толкался среди шумных молодых прозаиков и поэтов, слушал обсуждение стихов одного из них, Тополёвой там не увидел. Но несколько раз в мимоходом услышанных фразах её имя мелькало. Это внушало надежду, и Всеволод дождался следующей среды. И вновь девушки не было. Преодолев застенчивость, Климов затесался в компанию курящих литераторов и спросил одного парня про Ларису Тополёву. Тот пожал плечами:

— Она приходит, но не всегда, когда хочет.

Единственная девушка в этой мужской группке — интересная, кокетливо-томная, пышнотелая, глубоко затягиваясь и красиво выпуская дым, посмотрела на Всеволода с откровенным интересом.

— А вы что, её поклонник?

Всеволод улыбнулся в ответ:

— Да… вот, хотел автограф попросить…

— Ну как же, как же! Ларочка у нас нынче мэтр, автор книги!

— Аллочка, не ехидничай, — усатый и сутулый парень обхватил девушку за талию. — Скажи лучше молодому человеку, куда пропала твоя подруга.