— Севка, ты супермен! С ума сойти! Я так и знала, что тебя это возбудит, так и знала!

И что-то ещё говорила, он не слушал. Только обрывок уловил:

— Тебе понравится! Вот увидишь…

Она скользнула, проструилась по нему всем телом к краю дивана. Севе было всё равно, куда она идёт. Он пытался удержать себя от окончательного понимания всего происшедшего, справиться с подступившей гадливостью и тошнотой. И как раз в этот момент он услышал вновь внизу громкую возню, визг, крик:

— Севка, иди к нам, тебя тут не хватает!

С расширенными глазами он повернулся и не сразу понял, что перед ним клубок из трёх девушек и двух парней. Перед глазами поплыли груди, ягодицы, волосатые ноги, торчащие из них наросты… Мелькнуло Олино лицо, улыбка, искажённая вожделением в гримасу. Её тонкая рука из-под чьего-то плеча махнула призывно:

— Иди скорее, с ума сойти, как здорово!

Всеволод вскочил, схватил в охапку свои вещи, сложенные в углу дивана, бегом бросился на веранду, скатился с крыльца в сад. Там его вывернуло наизнанку — судорожно, со всхлипами. Немного придя в себя, он ощупью нашёл колонку, умылся, оделся. И пошёл по ночному посёлку, скудно освещённому фонарями, туда, откуда доносились перестук колёс и гудки. Он всегда хорошо ориентировался на местности и вскоре вышел к железной дороге, прямо к маленькой беседке на платформе. Здесь было пусто, первая электричка пойдёт, наверное, рано утром. Сева сел на скамейку, глубоко дыша и ощущая босыми ногами прохладу земли. В пылу своего бегства он не вспомнил о туфлях и не жалел об этом.

Налетел ещё один скорый поезд, обдав парня порывом ветра, пахнущего железом и дальними странами. Этот ветер сдул с него липкий гадливый пот похоти. Он задохнулся, но не отвернул лица. И пока вагоны грохотали мимо, дышал открытым ртом…

На работе он попросил отпуск и почти сразу уехал в свой северный город, где лето бывает знойнее и благодатнее, чем на юге. Уехал в мир детских воспоминаний, юношеских привязанностей, участливого понимания, добросердечия и дружбы. Вернулся обновлённый, но тревога сжимала сердце. Впрочем, она тут же растворилась, лишь он узнал от ребят в общежитии, что суд над Ларионовым состоялся, Ольга получила развод и уехала с каким-то мужчиной совсем из города.

И вот на своей общежитской кухне, глядя на закипающий на плите чайник, но ничего не видя, слыша, как в тумане, Ларисин голос, Всеволод с тоской думал: «Как всё в жизни связано! За всё надо расплачиваться».

Лариса написала Славке короткое письмо. Что-то вроде: нельзя вернуть прошлое, прости, если виновата, выхожу замуж, надеюсь, и ты ещё будешь счастлив, ведь мы так молоды…

Всеволод ничего не рассказал ей. Оставшиеся дни до свадьбы, как ни пытался скрыть, был угнетён. Лариса чувствовала это, выпытывала. Однажды вечером, греясь в её подъезде у горячего радиатора, она была особенно нежна и настойчива, и Сева чуть было не открылся. Но в последний миг ужаснулся: как рассказать ей обо всём? Да она уйдёт и знать его не захочет!

Когда они были уже больше года женаты, Всеволод встретил Ларионова. Молодые Климовы жили у родителей Ларисы, а Сева после работы забежал в своё бывшее общежитие повидать ребят. Шёл через сквер, а навстречу парень с яркой, отливающей медью шевелюрой. Мелькнула мысль: «Он уже вышел из заключения? Так быстро? Попал под амнистию?» Ларионов узнал его, остановился, не доходя двух шагов. Стал и Всеволод. Они смотрели друг на друга в упор, холодный весенний дождик, до сих пор слегка моросивший, вдруг пошёл сильнее, и громыхнул негромкий раскат. Первый гром этого года.

— Ну что? — процедил негромко Ларионов. — Думаешь, шустрый? Обошёл меня на всех поворотах? А я вот по школьной дружбе приду в гости да расскажу Лариске… А? Про тебя и мою жену. Интересно с ней развлекался? Я-то знаю…

Сердце у Всеволода рванулось, заколотилось так неровно, что рука сама поднялась к груди — придержать. Но он сжал её в кулак, перевёл дыхание и сказал спокойно:

— Лариса всё знает. Я сам ей рассказал.

Рыжий сплюнул, продолжая глядеть. Тогда Всеволод молча обошёл его и стал уходить, стараясь, чтоб шаг был ровным, неторопливым. Он уже думал, что ничего не услышит во след, но ошибся. Ларионов крикнул зло:

— Расплатишься за всё!

И Всеволод вздрогнул, потому что сам когда-то себе сказал эту фразу.

Тогда он вновь хотел обо всём рассказать жене. Но опять же не смог. У них в минуты близости такая счастливая и светлая раскованность, в которой и тела, и сердца, и душы становятся одним целым. То, что было у него с Ольгой, похоже лишь внешне. Но не станет ли Ларису эта похожесть тяготить и мучить? Не уйдёт ли их любовь, не выдержав рокового совпадения судеб? И как, начав рассказывать, обойти молчанием день окончательного разрыва с Ольгой? А рассказать обо всей мерзости Ларисе — разве это мыслимо! Да она его к себе не подпустит больше… К тому же, в это время Лариса ждала ребёнка…

Густой табачный дым плавал по кухне. Исповедь Всеволода Андреевича увлекла Кандаурова, и он не заметил, сколько сигарет, вслед за хозяином, выкурил.

Скрипнула дверь, прошлёпали босые ножки и в кухню заглянул заспанный мальчуган в пижаме.

— Папа, ты здесь?

— Да. Что ты, Федюша?

— Я в туалет.

Через минуту ножки прошлёпали обратно.

— Я укрою его.

Климов встал, вышел. Когда вернулся, сказал:

— Вы сами говорили мне, что убийца был Ларисе знаком. Я теперь постоянно думаю о Ларионове. Да, я понимаю: много лет прошло. Но тюрьма так ломает характеры, озлобляет. Минутная вспышка, воспоминание… Вдруг это он? Тогда я и только я виноват! Как я мог молчать! Если бы Лариса обо всём знала, она была бы с ним осторожна, не села бы в машину…