— Всеволод Андреевич, вы рано делаете выводы. Но то, что вы рассказали, интересно, требует проверки. А почему так долго молчали?

Климов тяжело, через силу улыбнулся.

— Видите, опять молчал… Думал: сам его найду, всё узнаю. Но не сумел. В квартире Ларионовых живут другие люди, ничего не знают. Мне знакомы кое-кто из бывших Ларочкиных одноклассников, но они сказали только, что Славка-рыжий вновь попал в тюрьму, а где сейчас — неизвестно. Вот я и решил к вам идти, просто вы меня опередили.

Несколько раз Климов повторил: «Вы как в воду глядели. Так точно описали тип знакомого, которого неприятно видеть. Это он, это точно он!» И на следующий день Викентий словно чувствовал на себе его неотступный взгляд — мрачный и возбуждённый. Поскольку Ларионов был осуждён и, похоже, неоднократно, получить о нём сведения не представлялось трудным. Майор сразу сделал запрос в информационный центр. Хотя, честно признаться, не верил он в месть отвергнутого жениха через много лет. Закоренелые преступники злопамятны, но это не тот случай. И если уж Ларионова в самом деле мучило желание расплатиться, то логично было бы убить Всеволода Климова, а не Ларису Тополёву. Однако, как поглядеть… Смерть Ларисы — самый тяжкий удар Всеволоду! Но уж слишком изощрённа такая месть. Однако, и что за тип Ларионов — тоже ведь неизвестно…

Вообщем, Кандауров сомневался и выстраивал гипотезы до тех пор, пока не получил ответ. Вячеслав Ларионов по кличке «Лис» отбывал наказание в северной колонии особо строгого режима. Попав под амнистию и вернувшись после короткой первой отсидки, он вновь стал работать в ресторане. Тюремная ли наука, озлоблённость или атмосфера торговой сети — что-то явно повлияло на него. И второй срок этот парень получил за крупные махинации с большими партиями дефицитных товаров. Дело было групповое, и сел он надолго. Читая подробности дела, Викентий только головой качал. Нынче подобные деяния назывались бизнесом и процветали сплошь и рядом. Вслух они не поощрялись, но власти словно наложили «вето» на неприкосновенность новоявленных бизнесменов. Кандауров прекрасно понимал: идёт сращивание структур власти и нарастающего капитала, корни которого почти всегда — из криминального прошлого. Он сочувствовал коллегам из отдела по борьбе с хищениями: тем из них, кто хотел работать честно, сейчас приходилось тяжелее всего. Отлавливать позволялось лишь мелкую сошку, да ещё прижимать буквой закона тех наивных бедолаг, кто, поверив властям, пытался с пустым карманом наладить малые производства, не подозревая, какие преграды, рогатки и ловушки уже расставлены на их пути.

Впрочем, для Кандаурова ничего не менялось: спекуляция, как была, так и осталась мерзостным занятием, как бы она не меняла названия… А Ларионов третий срок получил, не выходя из мест заключения: драка с поножовщиной. Только теперь он отбыл в более дальние и суровые места. Во всяком случае, к убийству Климовой этот человек не причастен. Викентия это радовало. Ему не хотелось думать, что тот, кто любил, мог убить. Тяжко допускать подобное. Да и Ларионов… Каким бы ни стал он сейчас, был когда-то, наверное, неплохим парнем. Иначе Лариса Тополёва, пусть даже и мимолётно, но не допускала бы мысли о замужестве с ним. Кто знает, что повлияло на парня? Торговая среда? Иногда запах гнили сладок и манящ… Или неудачная личная жизнь? В любом случае, Ларионов, как бы ни был он плох теперь, не убийца.

Густеющие сумерки центральной городской улицы освещались фонарями. «Как рано стало темнеть», — думал Викентий, шагая в светлом лёгком плаще нараспашку. В воздухе держался терпкий аромат недолгого бабьего лета. Густой и неторопливый людской поток нёс его туда, куда и нужно — ко входу в метро. Сегодня он, как примерный служащий, окончил работу вовремя, вот и попал в «час пик». Такое случалось крайне редко — профессия и обстоятельства распоряжались его временем, а не он сам.

Длинный, извилистый холл станции метро был, как всегда, ярко освещён. У стен рядами обосновались лоточники. Фирмовые мальчики лениво жевали резинку и продавали её же вместе с импортными шоколадками в блестящих обёртках. Викентий купил однажды такую красиво упакованную штучку, и больше этого не делал. «Третьесортная зарубежная дрянь», — так сказал он сам себе. У лотков с книгами он обычно задерживался, первое время после их появления даже кое-что покупал, несмотря на фантастические цены. Теперь же книг стало больше, все красивые, отлично изданные, в ярких глянцевых обложках, но выбрать было нечего. Сплошные детективы и фантастика американских авторов с определённым привкусом, да многотомные похождения сексапильных Анжелик и Марианн. «Кровавая сексо-мистика» — придумал Кандауров своё определений подобной литературе. И сейчас, быстро оглядев книги, он двинулся дальше.

Из-за колонны доносился гитарный перезвон, и кто-то пел, красиво и томно:

В этом оживлённом подземном переходе постоянно подрабатывали самые разные музыканты. Два паренька — скрипач и виолончелист, играли классические мелодии, а раскрытый футляр от скрипки потихоньку наполнялся мелочью. Иногда наяривал на гармошке краснощёкий мужичок и громко распевал ностальгические: «Не нужен мне берег турецкий» и «Ландыши, ландыши». Он имел успех. Появлялся лысеющий саксофонист с джазовым репертуаром, а в иные дни, прислонившись к стене и положив у ног ушанку, бренчал на балалайке потрёпанного вида человечишко. Гитаристы тоже бывали здесь… Проходя мимо, Викентий почти всегда доставал кошелёк, а иногда останавливался послушать.

Голос невидимого пока певца был приятен и влекущ, гитарные переборы виртуозны, и майор свернул к небольшой толпе, окружившей исполнителя. Прислонясь к колонне, стоял Тимофей Романов. Он отпустил длинные волосы, щёки покрывала экзотическая щетина, которая при ближайшем рассмотрении оказалась всё-таки небольшой бородкой. Цыганский антураж довершала вывернутая мехом наружу безрукавка, оранжевая рубаха с открытым воротом и потёртые джинсы. Он пел, встряхивая кудрями, терзая гитару и слегка заводя глаза. Фетровая шляпа вниз тульёю была набита бумажными деньгами. Вот Тимоша при очередном аккорде вскинул глаза и увидел Кандаурова. Он залихватски подмигнул ему, ударил по струнам и, внезапно оборвав песню, запел другую:

Викентий любил этот романс на слова Редьярда Киплинга. И Тимоша пел его отлично. Вот он в зажигательном темпе повторил:

И вдруг резко прижал ладонь к струнам, картинно поклонился: