Шрифт:
С этими словами кавалер протянул конюху два крейцера.
– Ваше благородие, я ведь еще не очень сильно пахну! – в отчаянии закричал Бурт, с ужасом глядя на приближающегося конюха. Но Галлен, не обернувшись, стал подниматься по лестнице, предпочитая не видеть, как его слугу волокут во двор.
– Желаете завтрак, ваше благородие? – поинтересовался у него приказчик, стоявший у двери апартамента. – Через час, как растопят печь, будет горячее, а пока можно подать холодного…
– Нет, спасибо, я прогуляюсь по городу. Подайте лучше умыться.
– Будет сделано, ваше благородие. Сию минуту подадут.
Приказчик побежал распорядиться насчет воды, а Галлен подошел к своей двери, и едва он взялся за ручку, как дверь соседнего апартамента приоткрылась и оттуда выглянула девица лет двадцати пяти.
«Из купеческих…» – угадал кавалер, определяя сословие молодой прелестницы по челке. Женщины благородного происхождения зачесывали волосы наверх.
Черные глаза незнакомки сверкнули интересом, хищные ноздри затрепетали, но она сейчас же взяла себя в руки и, опустив глаза, закрыла дверь.
Если она хотела произвести впечатление, она его произвела. Галлен тяжело вздохнул и вошел в свой номер.
В былые времена он легко отвлекался на краткие интрижки, однако со временем его служба стала так серьезна, что иногда он из охотника сам превращался в дичь.
Как-то раз ему подстроили знакомство с одной молодой особой, которой он сильно увлекся. Были даже мысли бросить ремесло, жениться и зажить своим домом.
Она оказалась не только красавицей, но и хорошо образованной женщиной. Бегло читала, писала тушью с крючочками и знала музыкальную грамоту. Тут бы ему и насторожиться – откуда в захолустье воспитанная дама? Но он уже был в ее полной власти и ничего не соображал, а под утро, после ночи жаркой любви, получил в бок кинжалом.
В тот раз Галлена спасли толстое покрывало да слабая для этих целей женская рука. Она сумела вырваться и убежать нагой, а он, истекая кровью, затребовал экипаж, уехал из города и отлеживался потом в горной хижине деревенского козопаса.
Болеть пришлось два долгих месяца, за это время он едва не лишился доверия своих высоких нанимателей. Однако все обошлось, работа, хотя с опозданием, им была сделана. Но на будущее Галлен навсегда зарекся пускаться в дорожные приключения.
50
В дверь постучали. Галлен открыл ее и впустил лакея с кувшином и начищенным медным тазом, в котором лежали свернутое полотенце и грубо отрезанный кусок весового мыла.
Пока слуга пристраивал на табурет таз, Галлен разделся до пояса.
– Готово, ваше благородие…
– Поливай, – сказал кавалер, склоняясь над тазом.
Слуга стал поливать, потом подал мыло.
– Что за женщина живет рядом? – спросил Галлен, намыливаясь душистым мылом.
– Супруга заезжего купца из Постокина.
– Постокин – это который под лордом Валленсом или королевский?
– Королевский город, ваше благородие.
– Давай на руки лей… Больше… Хватит… Остальное на спину.
Когда вода кончилась, слуга подал гостю полотенце, и тот, вытираясь, подошел к окну.
– Хорошее у вас заведение, чистое, и город прибранный. Впервые вижу, чтобы все гостиницы и постоялые дворы были в таком порядке.
– Да где же все, ваше благородие? Вы всех постоялых дворов не видали!
– А что же там, грязно?
Галлен подошел к слуге и отдал полотенце.
– Да не только грязно, ваше благородие, а еще и воруют!
– У постояльцев?
– Да у всех подряд! А в фаршете еще и зарежут!
– Да ну тебе врать, – отмахнулся Галлен, провоцируя слугу на откровенность.
– Не вру, ваше благородие, я вам одну только правду! У нас в фаршетах и воры, и жулики, и головорезы наемные, которые без работы.
– Что за головорезы?
– Ну дык солдатня, рейтары… И разденут, и кошелек заберут, куда там ворам…
– И много у вас фаршетов?
– Фаршетов-то?
Слуга начал загибать пальцы:
– В Рыбном тупике, на Привозной, в Поганом рву…
Он беззвучно пошевелил губами и показал пятерню:
– Пять, ваше благородие.
– Да, много, – согласился Галлен, доставая из кармана крейцер. – Держи, вот тебе за услугу.
– Спасибо, ваше благородие, – поклонился слуга и начал вытирать тряпкой пол.
– А торжище во сколько открывается?
– По праздникам в девять часов, а по будням в восемь.