Ничего лучшего не придумав, Владигор поклонился обоим и чистосердечно признался:

— Каюсь, люди добрые! Уели вы меня, чужеземца, до косточек. Никогда бы не подумал, что среди венедских скоморохов столь велеречивые да прекрасноликие…

— …шастают, юродствуют и балабокают! — под общий смех договорила вместо него молодуха, а сморчок-старичок продолжил:

— И на гуслях звенькают, и на дудках гудкают, и поют, и пляшут — за пустую кашу! И нашим, и вашим, и Машам, и Дашам, и нищему, и хищному — всякому-растакому, было бы кому!

Невесть откуда в его руках появились гусли. Трижды ударив по струнам всей пятерней и тем самым призвав людей к тишине, старик с неожиданной легкостью пробежался по ладам заскорузлыми пальцами, извлекая из почерневшего от многолетья инструмента цветастую мелодию. Ей тут же начали вторить переливчатые звуки свирели, которую, ловко вынув из рукава, поднесла к своим губам златоокая красавица.

Свирель и гусли какое-то время перекликались меж собой, будто спорили, но очень скоро сошлись в разудалой песенке, и старик затараторил скороговоркой:

— Сказочка-рассказочка для баб и мужиков — на том из языков, которого не знаем, однако понимаем — тарабарщинка! Не судите, не корите, не ругайте сгоряча. С перва раза не смекнете — позовите толмача!

Молодуха, оторвавшись от свирели, с хитрецой оглядела народ и запела нарочито нравоучительно:

Тут песенку подхватил старик:

Вновь запела девица, на сей раз по-детски пискляво:

Народ, собравшийся возле скоморохов, не удержался — захохотал. «Тарабарский» язык, разумеется, не нуждался в переводе.

Внушительным басом вступил дед:

Внучка продолжила изображать — и голосом, и забавными ужимками — невиданного Малмалеку.

Концовку песенки (как стало ясно, весьма нравоучительной) дед и внучка громко пропели вдвоем:

Дружный хохот зрителей еще пуще раззадорил скоморохов. Вряд ли они собирались устраивать представление в столь поздний час, все получилось как-то само собой. Но они, вероятно, почувствовали, что и обозникам, притомившимся в долгой дороге, и дружинникам, издерганным недавними треволнениями, сейчас просто необходимо расслабиться, выплеснуть из себя напряжение трудного дня. Поэтому старик-гусляр, не прерывая струнный перебор, подмигнул внучке и выдал замысловато-залихватский мотив, отдаленно напоминающий тревожные звуки набата.

Молодуха, вызвав вскрики удивления и восторга, вдруг прошлась колесом, очерчивая невидимый круг на поляне, и очутилась возле жарко пылающего костра. Она выхватила из него полешко, высоко подбросила и — Владигор не поверил глазам! — мгновенно вонзила в него сразу три метательных ножа. Яркие искры разлетелись вокруг огненным дождем.

Но дальнейшее показалось Владигору вообще невозможным. Даже не позволив горящей головне упасть на землю, скоморошка перехватила ее и кинула вверх, а вслед за ней — один за другим тройку других ножей, незнамо как успев вытащить их из своей кожаной перевязи. Отточенные лезвия и обжигающие искры замелькали в единой круговерти.

Гусли не поспевали за движениями девичьих рук. Старик, отбросив всякие попытки угнаться мелодией за выкрутасами внучки, старался хотя бы на одной струне соответствовать ее все убыстряющемуся ритму. Что его немолодые пальцы, ежели острые глаза воинов не могли проследить за мельканием ножей!..

Резкий звук лопнувшей струны оборвал чудодейство. Белокурая скоморошка, сбившись с ритма, едва сумела поймать два ножа, когда третий чуть не поранил ее, вонзившись в землю возле ступни. Не растерявшись, она перехватила-таки огненную головню и широким взмахом очертила ею благодарственный круг — зрителям. Низкий, но исполненный внутреннего достоинства поклон завершил это невероятное представление.