Поскольку садиться на корабль в порту было довольно рискованно — таможенники время от времени проверяли, не вывозятся ли из страны запрещенные товары, мы договорились о встрече в условленном месте — небольшой бухте, укрытой от посторонних глаз. Капитан сказал, что встанет на якорь недалеко от берега, а за нами вышлет шлюпку с матросами.

Мы оказались в бухте точно в срок, но, как выяснилось, у контрабандистов собственное представление о времени. Шлюпка прибыла глубокой ночью, когда я, устав от томительного ожидания, стал все сильнее склоняться к выводу, что о нас попросту забыли.

Широченная река нагоняла волны, разбивающиеся о берег, усеянный галькой и крупными валунами. Высоко светила полная луна. В небе носились крикливые и жадные чайки. Дул холодный, пронизывающий ветер. Мы порядком озябли, пока наконец не услышали шлепанье весел по воде и вялое переругивание матросов. Они подплыли к берегу и стали нас звать.

— Долго же вас не было, — в сердцах сказал я, ступая по воде.

Сапоги противно хлюпали, одежда промокла. Я боялся подхватить несвоевременную простуду. Болеть было опасно. Пустяковая инфекция, которую в будущем можно вылечить за пару дней, здесь могла загнать в могилу.

Капитан, грузный и усатый, встретил нас на палубе:

— Простите за задержку, господа. Пришлось улаживать кое-какие вопросы, но теперь нас ничего не держит. Ветер наполнит наши паруса, и мы полетим птицей.

— Да вы поэт, уважаемый, — усмехнулся я витиеватости его речи.

— Все моряки — либо пьяницы, либо поэты, а зачастую и то и другое вместе, — с достоинством ответил капитан.

Он внимательно оглядел каждого из нас и прибавил:

— У вас богатырское телосложение, господа. На вашем месте я в Пруссии вел бы себя ниже травы тише воды.

Каюсь, что тогда я не придал должного значения этим словам.

— Господь милосерден, — философски заметил Карл — Вознаградив ростом и силой, он не оставит нас в беде.

Я протянул капитану задаток. Он не стал пересчитывать деньги.

— Прошу следовать за мной. Больших удобств не обещаю, но это лучшее из того, на что вы могли бы рассчитывать.

Капитан привел нас к потайной каюте, устроенной в трюме.

— Здесь вас никто не найдет.

— Неужели таможенники сюда не заглядывают? — удивился я.

— Им не позволяют деньги, которые я плачу с завидным постоянством.

Капитан распахнул дверь:

— Проходите, не стесняйтесь. Я позабочусь, чтобы утром вам принесли завтрак.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Можно нам изредка выходить на палубу?

— Только ночью. Я человек осторожный и хочу оградить себя заранее от возможных неприятностей.

Каюта была маленькой и тесной. Мы набились в нее как сельди в бочку.

— Желаю вам приятного путешествия, господа, — сказал капитан напоследок и запер дверь.

Окна или, вернее, иллюминатора в каюте не имелось. Я зажег свечку. Дрожащее пламя осветило крохотное помещение, пропахшее сыростью. К потолку были подвешены несколько гамаков, в углу стояло кожаное ведро, предназначенное для удовлетворения естественных надобностей.

— Зябко тут… Как в могиле, — поеживаясь, заметил Михайлов.

— Не круизный лайнер, конечно, но на первое время сойдет, — пробормотал я себе под нос и принялся устраиваться в гамаке. — Господи, как я устал. Предлагаю затушить свечку и завалиться спать. Все равно других развлечений не будет.

— Оно и верно, — согласился Чижиков. — Таперича лишь бы не укачало. Хучь и не по морю плывем, но меня мутит уже при виде одной воды.

— Ну, спаси нас Христос, — перекрестился Михайлов. — Лишь бы эта лоханка не утопла.

Я морской болезнью не страдал, поэтому плавание переносил спокойно, а вот Чижикову приходилось несладко. Он то и дело склонялся над ведром и отказывался от еды. Остальные гренадеры чувствовали себя нормально.

Шхуна плыла ровно, качка почти не ощущалась. Мы слышали мерное убаюкивающее поскрипывание, хлопанье парусов, крики птиц, громкие команды капитана и редкие возгласы суетящихся матросов.

Все, что нам оставалось делать, — есть или спать, других занятий не было. Темы для разговоров исчерпались, если честно, мы успели устать друг от друга. Чтобы не сидеть в постоянной темноте, я купил у капитана свечей, и мы их нещадно сжигали.

Кормежка оказалась неважной. Давали селедку, после которой ужасно хотелось пить, вяленое мясо и черствый хлеб. Раз или два принесли моченых яблок. Я надкусил одно и сморщился. Яблоко было кислым как лимон, хотя Карл поедал их с удовольствием. А вот Чижиков по-прежнему отказывался принимать пищу. Ему было хуже всех. Я почему-то думал, что морская болезнь со временем проходит, но гренадеру не стало лучше до самого конца плавания.