Все же накопившаяся усталость снова дала о себе знать. Энергия иссякла. Я с трудом удерживался от желания провалиться в глубокий сон с мечтой, чтобы после пробуждения все вернулось на круги своя.

В дверь ввалился грубоватый детина — широкоплечий, поджарый, черноволосый. Белый драгунский мундир сидел на нем как влитой. Солдат-великан снял треуголку и наклонил голову.

— Здравствуй, барин, — неожиданно по-русски сказал он.

— И тебе не болеть, — на родном наречии ответил я. — Как догадался?

Детина усмехнулся:

— Русак русака за версту учует. Нашего брата тут не много, разница сразу в глаза бросается. Ничего, что я по-простому баю с тобой, барин?

Сколько времени нахожусь в восемнадцатом веке, а привычки держать сословную дистанцию выработать не могу. Да и не вижу пока особой необходимости. Гораздо чаще срабатывают подсмотренные в фильмах и прочитанные в книгах на историческую тематику стереотипы. Нет, будь я и вправду каким-нибудь не в меру крутым перцем, живущим во дворце, обедающим на золоте и передвигающимся в карете, запряженной шестеркой лошадей, с конными гайдуками и лакеями на запятках, — тогда можно было бы гнуть пальцы, требовать, чтобы народ попроще стелился передо мной ковриком и заискивал. Но ведь реалии таковы, что я всего лишь сержант гвардии, малюсенькая шишка на ровном месте. Живу, как все остальные, «от зарплаты до зарплаты», выдаваемой мне потретно. И чем я, к примеру, отличаюсь от деревенского мужика, которого забрали в рекруты, определили в полк, переодели в зеленый мундир, дали ружье и велели защищать отечество? Тут как в дурацких загадках из журналов: найдите десять отличий. Только сомневаюсь я, что столько найдется. Ну да, фон-барон, немецких кровей, мелкий дворянчик. Думаете, это многое меняет?

Солдаты, вне зависимости от того, из дворян ты или из крепостных, службу несут наравне. Одинаково ходят в караулы, маршируют на плацу или копают канавы, одинаково сидят с пустыми карманами, дожидаясь жалованья, водку и ту пьют за одним столом. Разумеется, я не говорю о «мажорах», но таких единицы.

Поэтому я и ответил без обиняков:

— Ничего. Не до церемоний сейчас. Считай, что мы ровня.

Собеседник воспринял предложение спокойно.

— Ну, раз так… — Драгун запер двери, воровато поглядел по сторонам и поставил на стол здоровенную бутыль с плескавшейся в ней прозрачной как слеза жидкостью.

Затем открыл шкафчик, в котором по идее должно было храниться белье, и извлек оттуда два стакана толстого зеленого стекла.

— Как насчет?.. — Его голос гудел, как церковный колокол.

— Буду, — коротко ответил я.

Пить, если честно, не хотелось, но, видимо, так устроены русские люди, что начинают принюхиваться друг к другу, когда хмель снимает барьеры, придает уверенность и развязывает языки. Давно ли сам обрабатывал клиентов в ресторане, щедро подпаивая их дорогой водкой в надежде, что они размякнут и скинут процент-другой. Сейчас мне это кажется настолько далеким, что даже не верится.

Услышав ответ, драгун обрадованно потер руки.

— Вот и славно. Соскучился я по землякам.

— Все мы по одной земле ходим, — изрек я невесть какую глубокую мысль.

— И то правда. — Солдат разлил жидкость по стаканам. — Давай знакомиться. Как зовут тебя, добрый человек?

— Зови Игорем, — я решил назваться настоящим именем.

— Ну, а я Алексашкой буду, Замирой. За знакомство?

— Без закуски?

Солдат вытащил из-за пазухи краюху хлеба.

— Во! Сойдет?

— Наверное, — пожал плечами я.

— Тогда приступим. Токмо тихо, чтобы моя не учуяла.

Он опасливо покосился в сторону двери и продолжил:

— Это ведь она из-за меня тут хмельного не держит. Боится, что сопьюсь. Зря… Я ведь ее, родимую, токмо по причинностям жалую, а без повода капли в рот не возьму, — тоскливо произнес великан, глядя на водку.

— Доверие — великая вещь. Без него никак, — согласился я.

— Вот и мне обидно. Баба она, конечно, справная, но все на свой немецкий лад меряет. Ну, пригубим.

Мы выпили.

— Усы сырые, теперь можно и горло намочить, — одобрительно отметил великан после того, как стаканы опустели.

Мне стало любопытно.

— Скажи, Александр, как тебя в Пруссию занесло?

— На то воля была государыни нашей Екатерины. Годков эдак пятнадцать назад отдала меня в услужение королю Фридриху, а когда обратно в Рассею-матушку возвернет, так и не сказала. Измерили меня веревкой и в Пруссию законопатили. Токмо в гвардию я не попал: то ли веревки у нас и у пруссаков по длине разные, то ли рылом не вышел. В драгуны меня записали, в гарнизон тутошний. Поначалу, признаюсь, спужался чуток — мундирчик куцый, тесный. Офицеры не по-нашенски лают. Пока разберешь, чего хотят, капрал уже раз пять в ухо съездит. Сопли пополам с кровью вытрешь, выбитый зуб выплюнешь и снова за учебу.

Солдат горько усмехнулся.

— И что, не тяготит чужбина? — спросил я.

— Всяко бывает. Иной раз так прихватит, что силы-моченьки нету терпеть, а вдругорядь задумаешься: нешто на Рассее лутше бы было? У нас ведь, сам знаешь, не сахар.

— Это ты верно заметил: медовых рек с кисельными берегами у нас не водится. Воевал?

— Да так, чуток… хранцузов маненько поколотил в последнем походе, да с гусарами порой поляков гонять приходится.

— А что такое? Мир же с ними, — удивился я.