Сегодня касательно причин происшедшего в "Зените" существуют две версии, переплетающиеся в некоторых узлах: 1) версия Садырина и симпатизировавшего ему спортивного журналиста В. Гузикова и 2) версия игроков и целого отряда симпатизировавших им ленинградских спортивных журналистов.

Версия Садырина-Гузикова заключается, в общих чертах, в том, что после одержанных командой непривычных для Ленинграда побед пять игроков "Зенита", призванных под знамена национальной сборной, и шесть игроков, приглашенные в молодежную сборную страны, возомнили себя величинами гораздо большими, нежели были на самом деле. Кроме того, все вместе они явно переоценили свои силы и за питейными столами. Поначалу Садырин пытался вести с игроками переговоры, однако никакие резоны и увещевания не помогали, и он перешел к радикальным мерам — к штрафам и отстранениям от игр. На два года был дисквалифицирован В. Брошин, аналогичные кары ожидали еще кое-кого. Спонсор и шеф "Зенита" — объединение ЛОМО прислало для усиления воспитательной работы в помощь Садырину нового начальника команды М., который прежде с футбольной жизнью не соприкасался и иногда действовал негибко, хотя человек он был безусловно честный и прямой. Вступив в конфликт с несколькими нарушителями режима и трудовой дисциплины, в том числе с администратором команды Ш., начальник команды М. предложил убрать из нее нескольких зачинщиков беспорядка. Садырин начальника команды поддержал. Но это лишь подбросило сучьев в огонь, поскольку на сторону смутьянов стал влиятельный босс В., коммерческий директор ЛОМО. Почувствовав подмогу В., игроки пошли ва-банк и сочинили коллективное письмо, в котором поставили вопрос ребром: мы или Садырин. А дирекция и профком ЛОМО плюс дезинформированные ими работники ленинградского горкома партии решили пособить игрокам! Такова в общих чертах версия Садырина-Гузикова.

Версия футболистов, меценатов и целого ряда представителей ленинградской пишущей братии содержала следующие обвинения в адрес Садырина. После победы в чемпионате он, дескать, не чувствовал земли под ногами, и все заслуги футболистов приписывал себе одному. Между тем он принял от Ю. Морозова команду, во-первых, полностью тем укомплектованную, а во-вторых, уже готовую к высоким свершениям. Что касается пристрастия футболистов к спиртному, то не сам ли Садырин водил игроков с банкета на банкет, когда пришли победы, подготовленные, в сущности, Морозовым! Кроме того, Садырин, согласно версии футболистов, невоздержан на язык — оскорблял игроков, унижал их человеческое достоинство, говорил о них много нехорошего за глаза. Таким образом, конфликт этот непримиримый и, естественно, сказывается на результатах команды, тянет ее вниз. Так что пусть начальство выбирает, заявляли футболисты в своем коллективном письме, кто ему дороже, ибо они отказываются играть дальше под руководством Садырина.

Какая из двух версий правдивее? Вопрос риторический. Садырина тем временем рассчитали, и с точки зрения ленинградских (ныне петербургских) организаций и возвращающейся порой к этой теме местной прессы, вина за развал "Зенита" инкриминируется по-прежнему ему. Садырин же, со своей стороны, указывает, что к нему, когда он стал тренером ЦСКА, просился (и был принят в команду) С. Дмитриев, что он, Садырин, найдя в составе ЦСКА другого "писателя" — Брошина, не попомнил ему зла тоже».

В качестве постскриптума к рассказу Галинского стоит расшифровать фамилии упомянутых людей. Итак, «начальник команды М.» — Анатолий Матросов. «Администратор Ш.» — Евгений Шейнин. «Влиятельный босс В.» — заместитель генерального директора ЛОМО по производству и экономике Евгений Вершинский. Было там и немало других действующих лиц. При этом далеко не факт, что их роли описаны правильно: скажем, Давыдов сказал мне о Вершинском: «Поддержки руководства завода у нас как таковой, по-моему, не было. У Павла Федоровича были прекрасные отношения как с Вершинским, так и с директором ЛОМО Панфиловым».

Галинский, описав канву событий, подчеркнуто уклонился от того, чтобы встать на чью-либо сторону. Наверное, это правильно. Тут стоит вспомнить Сергея Довлатова, процитировавшего в своем романе «Ремесло» Нильса Бора: «Бывают истины ясные и глубокие. Ясной истине противостоит ложь. Глубокой истине противостоит другая истина, столь же глубокая».

Уйду от штампа: дескать, в этой истории у каждого — своя правда. Нет тут правд. У каждого здесь — своя неправда. Так будет гораздо верней.

Письмо против Садырина стало, ко всему прочему, еще и явлением революционного времени. И тот же Павел Федорович в интервью газете «Футбол-Экспресс», опубликованном в августе 1992 года, заявил:

«Самые большие неприятности у меня были связаны с уходом из "Зенита". Меня там не поняли. До сих пор считаю, что делал все правильно, как настоящий профессиональный тренер. Но, к сожалению, тот конфликт в "Зените" совпал с началом "Великой Перестройки", когда выбирали директоров заводов и старших тренеров футбольных команд. Кому-то это нравилось, а кто-то оказался в тот момент лишним. Впрочем, думаю, время рассудило нас».

Розенбаум:

— Мы никогда не избавимся от того, что кухарка может управлять государством, это у нас уже в крови, в генетике. Когда рабочие начали выбирать директоров, кто всегда оказывался у власти? Пустобрехи, популисты. Стоило кому-то произнести речь о том, что директор — казнокрад, популярность была ему обеспечена. Дескать, он воровал, а я честно трудился за станком, так давайте я буду директором! А что он знает, кроме своего станка? Ничего! Русский народ всегда с восторгом встречал красивых болтунов, которые обещали ему, что все будет хорошо. И это было их время.

Как же развивались события, подогретые, как мы помним, вручением «Волги», предназначенной для Бориса Чухлова, второму тренеру Михаилу Лохову — одному из «актеров второго плана» во всей этой истории?

Не раз доводилось слышать о том, что Садырин часто ошибался в выборе помощников, которые его же в конце концов перед командой и подставляли.

Наверное, что-то такое было, — признает Татьяна Садырина. — Порой на него «стучали» люди, которых он считал близкими. Когда ему об этом говорили, он всегда реагировал одинаково: «Да такого не может быть!» А потом оказывалось — может. Вообще он был очень наивным, и когда ему подсказывали: зачем ты, мол, при том-то такие вещи говоришь — он только удивлялся. Что я такого, дескать, говорю, о чем «настучать» можно было? А люди использовали его слова в своих целях.