— Конечно, а ты сомневаешься?

— Тогда почему ты их презираешь? — неожиданно для себя выпалила я.

— Ого! С чего ты взяла? — заинтересовалась она.

— Я почувствовала. Не знаю, как… Просто мне показалось, — я смутилась окончательно.

— А ты права. Я действительно их презираю, — вдруг призналась Лариса.

— Но зачем они тебе?

— Королеве нужна свита, — пошутила сестра, заводя машину, — сегодня переночуешь у меня. Нам есть, о чем поговорить.

— Я не уверена, что смогу остаться.

— Не возражай, — категоричным тоном отрезала Лариса, — я хочу знать о тебе все. Кто знает, чем еще ты сможешь меня удивить?

Возможно, я совершила ошибку поехав в ту ночь к Ларисе, но почему-то мне не хотелось оставаться одной. Какое-то смутное беспокойство не покидало меня каждый раз, когда я смотрела на сестру и приходилось прилагать усилия, чтобы это не отразилось на лице. Я вообще привыкла скрывать свои чувства от других — если твое сердце и душа закрыты — значит, никто не может забраться туда достаточно глубоко, чтобы причинить боль.

Но была еще одна причина, из-за которой я не могла так быстро расстаться с сестрой. Мне казалось, что я ей нужна. Она не говорила этого, даже не намекала. Просто, у меня было такое чувство. А так как дома меня уже давно никто не ждал, провести с ней какое-то время было лучше, чем возвращаться в пустую квартиру в ожидании еще одной бессонной ночи.

Мы слишком сильно отличались друг от друга — и дело было не только в воспитании и взгляде на жизнь. Мы по иному воспринимали суть вещей. То, что Лариса считала простым и естественным, для меня казалось странным и иррациональным. Ее ночной образ жизни был, на мой взгляд, слишком рискован, а любовь к спиртному опасной. Хотя, после прошлого вечера, видимо мне не следовало упрекать ее хотя бы в этом.

— Куда ты? — удивленно спросила Лариса, с трудом приоткрыв глаза.

Я провела у нее выходные, и к моему глубокому удивлению мы оставались дома, глупо хихикали и болтали о пустяках. Наверное, мне всегда не хватало такого простого сестринского общения, пусть ни о чем, но в какой-то мере приоткрывавшем странный противоречивый характер Ларисы. Мы были разные, но я ее понимала.

— На работу. Помнишь — сегодня понедельник — день тяжелый и все такое, — отшутилась я.

— С ума сошла? Ты встаешь в такую рань, чтобы раз в месяц получать копейки?

— Но это мои копейки, — возразила я, — и другого дохода у меня нет, и не предвидится.

— Слушай, пошли их всех, у меня достаточно денег, — окончательно проснувшись и недовольно щурясь, она, наконец, встала.

— Не думаю, что это правильно.

— Знаешь, что меня в тебе раздражает больше всего? — невозмутимо спросила Лариса.

— Что? — с нарочитым интересом я уставилась на нее.

— Твоя правильность. Меня от нее просто тошнит! — отрезала сестра, и с трудом направилась в ванную. В этом мы тоже были различны — она могла проводить всю ночь без сна, при этом была совершенно нежизнеспособна по утрам. Я же совсем наоборот.

Остановившись у двери, она полуобернулась ко мне:

— Может, ты еще и готовить умеешь? — ворчливо спросила она.

— Нет, — извиняющимся тоном ответила я.

— Моя девочка! — расплывшись в улыбке, она, наконец, скрылась в ванной.

Рабочий день мог сравниться лишь с собачьей песней — долгой и нудной. Вернувшись домой и послонявшись по пустым комнатам, я поняла, что мне не хватает сестры, ее грубых шуток, незлых подтруниваний и разговоров ни о чем. Видимо, ей тоже чего-то не хватало, так как не успев еще толком загрустить, я услышала телефонный звонок. Странно, но беря трубку, я уже знала, чей голос услышу по ту сторону.

— Как панщина? Закончилась? — иронично спросила сестра.

— Труд на благо Родины, — скривившись, поправила я, — и да, на сегодня я свободна.

— Тогда жди, я сейчас к тебе приеду, — я вслушивалась в телефонные гудки, невольно задумавшись о том, готова ли к торнадо, по имени Лариса.

— И долго ты собираешься так жить? — озадачила она меня вопросом осмотрев квартиру.

— Как именно?

— В печали, спрятав себя от мира.

— Я не прячусь. И думаю, это естественно испытывать печаль, когда ты потерял близкого человека.

— Печаль разъедает изнутри, делая тебя жалкой и беспомощной. Нужно не горевать, а бороться.

— С кем?

— Прежде всего — с собой. Ты можешь провести всю жизнь, сожалея об утраченном, а можешь взять себя в руки и начать все с начала.

— Но я не могу просто взять и изменить себя.

— А никто и не говорил, что будет легко, — Лариса подошла к моему старенькому шкафу, — посмотрим, что у нас здесь.

— Это моя одежда.

— Одежда? Родная моя, я, конечно, понимаю, что не всем дано быть неотразимыми, но надо хотя бы к этому стремиться, — она вынимала очередную вещь, внимательно рассматривала, и отправляла в стоящую рядом коробку. Вскоре в нее перекочевало все, что составляло мой нехитрый гардероб.