Ростовцев не знал ответа на поставленные себе вопросы и поэтому молча смотрел на висящую в кабинете картину «„Интеграл“ строится».

Молчал и Банипартов.

Аркадий Павлович встал, подошел к огромному окну, задраенному наглухо: в другом, поменьше, торчал ящик кондиционера. И хотя в кабинет с улицы не проникала предгрозовая духота, Ростовцев ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, словно его душило.

Аркадию Павловичу ни в коем случае нельзя было дать его пятидесяти двух лет. Гладкое круглое лицо с овальным подбородком, голубые глаза и родинка возле уха молодили генерального директора. И даже несколько прядей седых волос в темно-русой шевелюре не старили. Наверное, оттого, что держался Аркадий Павлович очень уверенно, ходил прямо, не сутулясь. Еще молодила Ростовцева крепкая, по-юношески сложенная фигура.

По сравнению с ним Банипартов выглядел просто пожилым, хотя прожил на три года меньше. Он был высок, жилист. Морщины избороздили щеки и лоб Василия Васильевича. Но больше всего прибавляла ему годы длинная, в складках шея с резко выпирающим кадыком. У него была короткая аккуратная бородка, бакенбарды. Банипартов всегда носил дымчатые очки. И что бы он ни надевал — а коммерческий директор любил дорогие вещи, — все сидело на нем мешковато…

— Что говорят? — не оборачиваясь от окна, спросил Ростовцев.

Он смотрел на потемневшее небо, прорезаемое молниями. В кабинет то и дело доносились громовые раскаты.

— Разное, — сказал Банипартов. — Чего только не выдумывают! — Василий Васильевич усмехнулся. — Конечно, язык — он без костей… Мели, Емеля…

— А что именно? — повернулся к нему генеральный директор.

— Одни говорят, что Баулина того… из-за женщины…

— Ерунда! — отрезал Аркадий Павлович, но после минутного размышления добавил: — Хотя… Евгений Тимурович, прямо скажем, ангелом не был.

— Народная молва, — развел длинными руками Банипартов. — Еще болтают, что хотели с него часы снять, а он начал сопротивляться. Ну и…

Ростовцев покачал головой:

— Как-то не верится, что в наше время из-за часов…

— Знаешь, кое-кто уверяет, что на профессора наверняка покушался псих. Ну, из его больных.

— Один из пациентов? — хмуро произнес генеральный директор.

— А что, вполне возможно, — сказал Василий Васильевич. — Психи, они ведь не ведают, какие дела творят… Говорил я Баулину: зачем ему связываться с шизами? Лечил бы всяких там склеротиков, ревматиков… Нет, надо было еще и ненормальных принимать в клинику!

— Еще что говорят? — спросил Ростовцев.

— Один гнусный слушок ходит, Палыч, — неуверенно начал Банипартов и замолчал.

— Какой? — насторожился генеральный директор.

— Да нет, — отмахнулся Банипартов, — Не стоит…

— Договаривай, договаривай, — настаивал Ростовцев.

— Действительно, уж лучше тебе знать… Будто бы не обошлось без тебя… Мол, не хочешь премию делить пополам…

Ростовцев выпучил глаза, качнулся с носков на пятки и нервно рассмеялся. Банипартов сначала смотрел на него с изумлением, затем тоже начал посмеиваться.

— Кто же это так ненавидит меня? — сказал Ростовцев, погрустнев. — После всего, что случилось с Баулиным, вопрос о премии вообще может осложниться!.. Ну откуда у людей такая злость?

— Зависть, Палыч, — страшная штука, — авторитетно заявил Банипартов. — Уж поверь мне, от нее вся мерзость и идет.

— Если бы знали, что я готов отдать, лишь бы Баулин выкарабкался! — в сердцах воскликнул Ростовцев. — Столько планов, идей, и нате вам!.. Да и чисто по-человечески жалко Евгения…

— Верно, верно, — сочувственно закивал Банипартов. — Жаль мужика… И все очень не ко времени. Новую рецептуру «Бауроса» осваиваем… Клиника без руководителя осталась… А кого вместо Баулина?

— Да-да, — словно встряхнувшись, произнес Ростовцев. — Надо думать… Рудик слишком строптив, боюсь, не сработаемся… Может, Анатолия Петровича?

— Голощапова? — Банипартов с сомнением покачал головой. — Он всего лишь кандидат. Да и доцентского звания нет.

— Нет — так будет! Я позвоню ректору мединститута, чтобы они форсировали присвоение ему звания доцента, — решительно сказал Ростовцев.

— Но это зависит не только от них. Утверждают, насколько мне известно, в Москве, в ВАКе…

— Ради дела можно постучаться и в ВАК.

— К Григорию Семеновичу?

— Он уже ушел оттуда. Но мы найдем кого-нибудь другого.

Ростовцев сделал пометку в перекидном календаре.

Снаружи донесся шум дождя. Он все усиливался, переходя в яростный гул. По стеклам окон неистово стегали тугие струи.

— А насчет Голощапова не сомневайся, — сказал Аркадий Павлович. — Он, как говорится, папее папы. Предан идеалам Баулина едва ли не сильнее самого профессора. И здорово разбирается. Здесь мы не ошибемся.