— Нет ли письма-то? От Василья либо от Павла?

Парень буркнул что-то невразумительное. Тоня ладонью отерла его мокрые щеки:

— Письмо-то когда придет, дак ты не забудь, сразу скажи. Ну, беги… ежели эк торопишься.

Алешка догнал Сережку в поле, где боронили и потеряли зуб от бороны «зигзаг». Дедко Клюшин в лаптях бродил по загонам с деревянным лукошком, рассевая озимую рожь. Алешка вспомнил, как ругался божат Евграф, что сеять озимое уже поздно, что ничего не вырастет. Но в сельсовете все равно велено было сеять.

Каждые два шага дедко Клюшин брал горсть зерна и сильно кидал о бок деревянного лукошка. Рожь отскакивала и падала на рыхлую землю. Опять бригадир боронить пошлет! Правда, посылают не одного Алешку Пачина. Серега тоже ведь каждый день то боронит, то снопы на гумно возит. Другие ребята лен дергают. Сама учительница пришла из Ольховицы и велит работать в колхозе. Как будто больно хочется…

— Ты, Серега, иди домой в баню. Я буду божата искать! — как большой, произнес Алешка.

Приятели разъединились около новожиловского гумна. Оно было открыто, и Евграф как раз в нем осматривал колосники на овине.

Алешка с горечью вспомнил про лесные следы. Сердце его снова сдавилось от страха. Мальчишке казалось, что Евграф что-нибудь да сделает, чтобы спасти брата Павла… Председатель по приставной лестнице спускался с овинной полицы:

— Ну, ну, ты не реви… Наколотили, что ли? Не реви.

— Божатко, они след увидели…

— Какой след? Медвежий, что ли?

— Нет, Пашкин… — И Алешка заплакал в голос.

— Беги домой, не плачь. И не говори никому про этот след!

Евграф завел в гумно очередной одрец, груженный овсяными снопами. В гуменных воротах, ежели круто, лошадь каждый раз, облегчая въезд, норовила скосить повозку, от этого колесо задевало о воротный косяк. Неопытный возчик нередко ломал при въезде не только чеку, но и саму ось… Поэтому Евграф сам и заводил в гумно одрец со снопами.

Парнишка вроде бы поуспокоился и пошел в свою баню. «Божатко не велел никому говорить. А теперь все равно вся деревня узнает…»

«Да, — подумал удрученный Евграф. — Само собой вся деревня к вечеру заговорит… И про лес, и про этот медвежий след. Живо до сельсовета дойдет, потом до милиции… а главное, до сельпа, до Игнахи Сопронова. Этот уж такого случая не упустит…»

Председатель Евграф Миронов еще до приезда уполномоченного встретил Марьина племянника Павла в гуменной теплинке. Дело случилось так. Овин сушил в тот раз Петруша Клюшин. Евграф пришел проверить, как сохнут ржаные снопы, слазал наверх и после того заглянул в теплинку. Из-за печи, вместо Петруши, вышел вдруг обросший босой мужик. Евграф перепугался, хотел уж кричать и вон бежать, а ноги как отнялись. Босой мужик приставил палец ко рту, что-то вроде улыбки запуталось в его бороде. Председатель пришел в себя:

— Пашка! Вроде ведь ты… — тихо молвил Евграф. — Жив? Ну, здорово, коль жив. Не блазнит ли мне?

— Нет, божатко, не блазнит…

Они обнялись и расцеловались перед пылающей овинной печью. — Так Петруша-то видел тебя? — Видел, видел, — отвечал Павел. — Я у него и пирог съел, и репу смолол. Теперь он домой ушел, за книгой. Я дедку Никите посулил: не я буду, а книгу в лес принесу… Хоть и босиком… Евграф всплеснул руками:

— До болота не меньше двенадцати верст! Как босиком-то ходишь? По росе да по вострым-то сучьям?

— Ничего, кожа на пятках выдубилась… Проткну, а дедко смоляного сварцу привяжет, глядишь, и зажило за ночь. Только по утрам стало холодновато…

— Погоди, схожу домой, сапожонки какие-нибудь принесу. Помнишь, как ты меня-то переобул? На гавдарее… Сиди тут, я скоро… А ежели еще кто в овин забредет? Окромя Клюшина? Ты бы спрятался на всякий пожарный за печь. Там темно, никто не увидит, подкинь чурку-другую и сиди. Я скоро… Может, и за Веркой успею сбегать!

— Нет! Верку не шевели… — со злобой сказал Павел Рогов.

… Евграф сбегал домой, принес дырявые с портянками сапоги, купленные в долг у Володи Зырина. Текли сапожонки, но пригодились на первый случай. Сгодятся и Пашке…

Евграф спросил:

— Дак Верка-то с тещей знают? Отпустили тебя или убег?

— Убег, божатко! А насчет бабы… Вот что я тебе скажу! Ты меня женил, ты и разженишь. Крышка!

От таких слов судорогой свело Евграфово горло.

Павел добавил:

— Я после Акимка к ней не ходок.

— Да с чего ты взял, что после Акимка?

— Видел сам.

Евграф взъярился:

— Ты чево сам видел? Чево? Обе бабы, и она, и Оксинья, и детки тебя ждут, убиваются!

— Откуда оне про меня узнали? Наверно, сказал Сережка, больше некому. Скажи Верке, что больше она меня не увидит… Никто меня больше тут не увидит! Уеду. А за сапоги поклонюсь тебе в ноги…

— Пащенок! — забыв про осторожность, крикнул Евграф. — Кто будет твоих деток кормить да ростить? Олешка малолеток? Баба вон не выходит с поля. По ночам, бывает, и жнет, и косит. Беги, уезжай, ежели совести нет!