Наутро уполномоченный вызвал Самовариху в контору колхоза. Когда баба пришла, Фокич велел Евграфу выйти, а сам накинул на двери крюк. Сперва он нагнал на Самовариху хорошего страху подробным допросом: как фамилия, какую держит скотину, много ли сеяла льна, холсты продавала ли и какие есть родственники в Шибанихе либо в Ольховице. Самовариха доложила Фокичу, что ему требовалось, и спросила:

— Дак ты, батюшко, миличия?

— Нет, я по сельскому хозяйству, — сказал недовольный Каллистрат Фокич. — Я у вас в деревне не в первый раз.

— Дак ты у ково ночуешь-то, не у Володи?

— Где я ночевал, это тебя не касается, а ты мне скажи, чье брюхо у Пелагии Мироновой.

— Да какое брюхо, ежели Виталька-то давно ножками бегает. И вдоль лавки, и до порога.

— Пусть он бегает хоть до Ольховицы! — сердился Фокич. — А ты скажи про новое брюхо.

Самовариха притворилась, что про новое Палашкино брюхо слыхом не слыхивала, а вот девка, которая растет, дак та по обличью вся в Микуленка.

— Сколько же у нее всех? Двое, что ли? — не понимал Фокич.

— Пошто двое-то! Одна у ее дочерь. И ревит мало. Добра, добра девушка.

— А говоришь, Виталька. Ну ладно. Видала ты Микулина, когда свадьбу справляли?

— Да как не видала!

— А еще кого видала? Которых именно?

— Да всех!

— Ну, это… кто Пелагию под ручку водил?

Самовариха сказала Фокичу, что не знает, кто Палашку под ручку водил, а кто плясал на кругу, видела.

— Господь знает, с кем незамужняя девка по улице ходит. Спроси у ее сам. Я ведь не Палашкина матерь. Пословица есть: свой чопотан, кому хочу, тому и дам.

— Подпишись вот тут! Ты грамотная?

— Нет, батюшко, я не ученая. Не сподобил Господь.

— Ну, хоть крестик поставь!

Самовариха крестик поставила. Фокич подсунул было и вторую бумагу насчет вступления в колхоз.

— Одна ты осталась единоличница во всем районе!

Баба так взъерепенилась, такой подняла крик, что Фокич заткнул пальцами уши. Замахал рукой, вскочил и откинул с дверей крюк:

— Иди, иди! Все! Скажи, чтобы заходила Антонина… Как ее, Пачина, что ли?

Самовариха ушла из конторы с руганью.

Тоня переступила конторский порог. Она утром еще получила повестку, принесенную от Фокича Мишей Лыткиным. Уполномоченный зачитал бумагу, на которой стояла «подпись» Самоварихи, и потребовал подписать второй экземпляр.

Тоня вспыхнула на обе щеки и не взяла карандаш:

— Не знаю я ничего, и от людей не слыхивала! Вызывайте хоть в суд, хоть в милицию. Палагия Евграфовна сама не за морем, сама скажет.

Тоня ушла, когда в контору явился председатель с узлом овса:

— Вот! Сходил в амбар, навешал двадцать фунтов, ровно полпуда. Безмен врать не будет. Накладную-то подпиши, Каллистрат Фокич. Да и гони жеребенка. Только не дать ли тебе Куземкина в ординарцы? Хоть бы проводил он тебя до Ольховицы. А то и до золезной дороги… В упряжке-то жеребец спокойнее. И хомут на него есть, и дуга…

— Седло надо, а не хомут!

— Седла у меня нет, седло имеется только в Ольховице. У кого в точности, этого я не знаю. Вроде у Веричева.

Фокич как бы невзначай спросил:

— Товарищ Миронов, у тебя дочка-то как? Палагией звать? Она чего, с брюхом?

— Ключ-то, прости Господи, сильнее замка, — сказал Евграф. — Стерва, не девка. Найти бы этого подлюгу, который сблудил! Голову бы ему оторвать.

Фокич не отступал:

— А правда ли, что она на предрика в суд подала? — Правда… — вздохнул Евграф. — А что, Каллистрат Фокич, неужто я обязан двух робенков кормить? Много ли трудодней девка заробит? Пускай кто блудит, тот и кормит.

— Смотри, как бы хуже не вышло! — грозно произнес Фокич.

— Хуже-то, Каллистрат Фокич, уж некуды. Пускай суд и рассудит…

— Второе дело по единоличнице!

— Самовариха-то? Эту я все равно как-нибудь уговорю. Уломаю. Поступит она в колхоз, ей деваться-то некуды…

С узлом овса пошли к дому Кинди Судейкина. Фокич видел, что ничего ему больше не добиться, не получить никаких бумаг. Пусть Скачков ругается, как хочет. Ничего не оставалось делать, кроме как получить ворошиловского жеребца и уехать. С помощником еще лучше.

Бригадир Куземкин, намеченный в ординарцы, уже крутился около избы Кинди Судейкина:

— Каллистрат Фокич, двоих-то Уркаган увезет? Надо тебя проводить хоть до Ольховицы! Дело такое…

— Этот и троих увезет, подсаживайся, — разрешил Фокич. Уполномоченный за руку распрощался с Евграфом. Киндя уже выводил жеребца из ворот. Судейкин кормил Уркагана соленой горбушкой и держал коня, пока Евграф подсаживал на хребет двух ездоков. Узел с овсом разделили в мешке на две равные части, перекинули с боку на бок и приторочили к ундеровской о двух копылках седелке. За седелку можно было и держаться переднему. Митька Куземкин, чтобы не свалиться, ухватился за Фокича. Фокич крепко схватил поводья. Уркаган заплясал, колесом выгибая шею.