Шрифт:
27 ноября 1994 г.
Отряд "Каравелла"
Памятник
Невозмутим на вздыбленном коне (Как Бонапарт на полотне Давида) Сжал всадник губы – строг, суров и нем, И полон полководческого вида. Прошел под барабан парадный строй. Отговорили все, кто должен, речи, А всадник был по-прежнему герой: Как всё из бронзы – недвижим и вечен. Увы, война сегодняшнего дня До бронзовых ушей не долетала, И всадник знай удерживал коня, Чтоб тот не вздумал прыгнуть с пьедестала. Довольны были, кто стоял кругом, Как конь послушен маршальской деснице, И ветеран потертым рукавом Неторопливо промокал ресницы. Шептались две студентки в стороне, А женщина усталая сказала: "Все больше медных всадников в стране, Все больше беспризорных на вокзалах". 1995 г.
Музыкальная драма
Стараясь понравиться девочке Варе, Я вздумал учиться играть на гитаре. Гитару я взял у соседа. И смело Сказал: «Научусь. Это плёвое дело». Недаром вчера маме в школе сказали: "Поверьте, ваш мальчик весьма музыкален. Недавно, забывшись во время урока, Свистел он «Раскинулось море широко». Потом уточнили, что песню о море Досвистывал мальчик уже в коридоре… Я дома сказал: "Позабудем про старое! Я, мама, теперь занимаюсь гитарою". Мечтал я: однажды небрежно и гордо При Варе на струнах возьму я аккорды И в теплой тональности Марка Бернеса Спою ей про Костю из славной Одессы… Гитару я вскоре буквально заездил, А девочка Варя однажды а подъезде Сказала подружке (забыл ее имя): «Уж лучше б свистел, это все же терпимее» О, злая бесчувственность женской натуры! Я понял, что глупы девчонки, как куры, Что нету у них благородства ни крошки. И с горя учиться решил на гармошке… Летят наши годы со скоростью звука. У девочки Вари теперь уж два внука, А я не освоил ни струн, ни гармони. Умею играть лишь на магнитофоне. А чтоб одолеть ревматизм и невзгоды, Свищу иногда, как в мальчишечьи годы — Не в стиле битлов, не в традициях рока, А просто «раскинулось море широко»… 1995 г.
***
Сюжет этот странный и вечен, и нов, Как серпик луны тонкорогий. Он – город, проросший из сказочных снов, Он – шепот, он голос Дороги. Трамвай заплутал среди улиц пустых, Густеет коричневый вечер. Фонарь одинокий. Как джунгли – кусты. И крепнет надежда на Встречу. А если мне сон досмотреть не дано И в тайну его – не пробраться, То все же там светит родное окно (Которого нет на планете давно) Сквозь вечную даль субпространства… 1995 – 1996 г.
Песня для отрядного фильма
«Легенда о Единороге»
(по рассказу Алексея Крапивина)
…Как спасение, как спасение, К нам приходят ясные сны. Гаснет красное настроение, Слышен голос счастливой страны. Мы уйдем по рельсам заброшенным — Это лучшая из дорог. Нам поможет вспомнить хорошее Рядом скачущий Единорог. Пахнет влагой листва тополиная, Рельсы тянутся на закат. Может, будет дорога длинною, Может – вовсе недалека. Ночь пройдет, и желтыми красками Вновь зажгутся капли в траве, Наши плечи согреет ласково Незнакомый новый рассвет. Пусть сверкает росами звонкими Между шпал голубая трава И над синими горизонтами Встанут дальние острова. И не будьте к нам слишком строгими, Если, веря странному сну, Вновь уходим с Единорогом мы В неизвестную вам страну. 1996 г.
Герману Дробизу в день 60-летия
(Надписи на двух подаренных книгах)
1
Эта истина, Гера, предельно ясна: Время гонит нас злыми волнами. Мне тебя никогда, дорогой, не догнать — Целых семьдесят дней между нами. Но, с другой стороны, эта разность мала И не делает в жизни погоды. Жаль, полвека назад нас судьба не свела — В незабвенные школьные годы. Мы б с тобой от души погоняли футбол В травах послевоенного детства. А теперь – хоть о праздничный стол бейся лбом — От «маститости» некуда деться. Но надеюсь, что память о юной траве Никакой юбилей не заглушит. В наш дурацкий такой, в наш «компьютерный» век Пусть не вянет она в наших душах. 2
Прости меня, Гера! Стыжусь и терзаюсь, О скудости дара весьма сожалея. Но что еще мог полунищий прозаик Собрату вручить в трудный день юбилея? Конечно, в подарке моем мало толка (Не каждый прочтет этот труд увлеченно). Но можно ведь просто поставить на полку, Тем более, что корешок – золоченый. 4 августа 1998 г.
К собственному юбилею
(Для выступления на вечере)
Мое на свете появленье Потребовало много сил, Но моего соизволенья На этот самый акт рожденья Никто, конечно, не спросил. Но что тут делать? Жить-то надо, Коль родился на этот свет. Хотя я с первого же взгляда Увидел, как в нем много яда, А справедливости в нем нет. И вот, живя еще в пеленках, Я часто размышлял в те дни О злом бесправии ребенка, И в голове свежо и ёмко Формировались темы книг. А дальше жизнь была короткой — Романы, драки, поезда… Писал, печатался, пил водку, Шил паруса и строил лодки — И так наматывал года. И постарел я неумело: Среди круговерченья дел Я одряхлел широким телом, Но к пенсионному уделу Привыкнуть так и не сумел. Бывает утром: сон расколот, Вставать с постели вышел срок, И ойкаешь как от укола: "Ну вот, опять тащиться в школу И вновь не выучен урок…" 9 октября 1998 г.
***
Мне б уйти насовсем В те миры, в т е м и р ы, Чтобы жить в них до той До последней поры, Когда всех нас объемлет Самый т о т светлый свет, Когда всем нам придется Дать последний ответ. От суда я, конечно, Никуда не сбегу. Но ответ дать, конечно, Я никак не смогу. И боюсь я, что будет Решение строго. Но я все же надеюсь, Что будет Д о р о г а, Ибо милостив Бог.