— Ничего не понимаю. Объясни!

— По олманским традициям суть брачной церемонии состоит в том, чтобы жених раздел свою невесту и искупал ее. Так он становится первым мужчиной, перед которым она обнажает свое тело, а затем и ее половиной, которая "смывает" с нее ауру невинности.

— И все на это смотрят?

— Боже упаси, Урджин! Никто этого не видит! Молодые уединяются, конечно.

— А клятвы брачные? Таковые вообще есть?

— Есть. Но это все — спектакль для гостей. Невеста при этом сокрыта от всех глаз белым плащом.

— Как плащом?

— Так. А под ним на ней надет наряд, что-то вроде нашего национального, только белый.

— Значит, клятвы для вас ничего не значат? Чтобы пожениться, достаточно раздеть и искупать свою невесту?

— Да. Либо так, либо по законам жениха, если они отличны от наших.

— То есть, мы могли пожениться двумя способами?

— Угу.

— А почему ты не сказала мне?

— Ты не спрашивал.

— Глупо все это, Эста. И не законно. Кто тогда должен был ее мыть?

— Ты, Урджин. Как женатый мужчина ты должен был взять на себя ответственность и искупать ее.

— Я? Но как я мог?

— В этот момент ты словно становишься для нее отцом. Она твой ребенок, и ты должен помочь ей.

— Надо же. Ну и традиции…

Эста вновь засмеялась.

— Ну что еще? — спросил Урджин.

— А то, что моя сестра умудрилась женить на себе Камилли. Она могла попросить тебя помочь ей, но не сделала этого. Она ругала его, но все же пошла на это вместе с ним!

— Может, она не предала этому значения, посчитав, что обряд этот все равно не будет законным, ведь Камилли не знал, на что шел.

— Конечно, она ничего ему не скажет, и на этом инцидент будет исчерпан. Но все-таки смешно получается. Назефри как будто вышла замуж…

— Пусть сами разбираются. Нам туда лучше не лезть. Ха! Камилли женился! — снова расхохотался Урджин.

Назефри упала, не дойдя до берега. Слезы струились по ее щекам. Все просто. Все четко.

Она знала, что в жизни своей никогда не сможет выйти замуж, не говоря уже о том, чтобы завести своего ребенка. Кто захочет жениться на порченой девице? Никто.

— Жалость к себе — не самое лучшее чувство.

Назефри обернулась и увидела Камилли, стоящего за ее спиной.

— Оставь меня.

— Я никуда не уйду.

Он спокойно присел за ее спиной, и, обвив руки вокруг ее талии, подтянул к себе. Назефри не сопротивлялась. Ей стало вдруг так же тепло, как и этим утром, когда он лежал рядом с ней на кровати. И в этом омуте ей было все равно, что прилично, а что нет. Она уткнулась мокрым лицом в его шею и еще долго ревела, пока, наконец, сил даже на слезы не осталось.

— Я должна тебе кое-что рассказать, Камилли, — зашептала Назефри. — По олманской традиции, мужчина, раздевший и искупавший незамужнюю женщину, становится ее мужем.

Вопреки ожиданиям Назефри, Камилли ничего не ответил, и даже не шелохнулся.

— Ты должен об этом знать. Эста и Урджин никому не расскажут, это понятно. И тебе не следует это вспоминать.

— Ты хочешь сказать, что я, сам того не зная, женился на тебе?

— Нет, не женился.

— Почему?

— Ты ведь не знал, на что идешь, и сделал это потому, что хотел мне помочь.

— То есть, если бы я сознательно это сделал, наш брак мог бы считаться законным?

— Вполне. Но ты не знал, потому никакими обязательствами со мной не связан.

— Ты даешь мне развод?

— Можно сказать и так.

— Тогда почему ты, зная об этом, позволила мне искупать себя?

— Я не хотела, чтобы это сделал Урджин.

— То есть, ты хотела, чтобы купал тебя все-таки я, прекрасно понимая, что в результате выйдешь за меня замуж?

— Ты ничего не понял.

— Возможно. Но сейчас я устал и хочу спать, так что давай поговорим об этом в другой раз.

— Другого раза не будет, Камилли. Это все, что я хотела тебе сказать.

Время тянулось медленно. Силы постепенно возвращались к Назефри, и с каждым днем она ходила все лучше и лучше. Эста попросила у нее прощения, и Назефри, конечно же, простила сестру.