Вот! Интонация — вот что её так задело! Оказывается, её задело!

В последнее время он перестал выделять для неё особую интонацию. Свою, любящую, семейную.

Она знала, как он умел разговаривать с посторонними. Особенно — как он умел разговаривать с теми из них, кто по каким-то причинам вызывал его гнев. Голос его тогда понижался, уходил в грудину, но становился от этого не глуше, как можно было бы ожидать, а как бы 'рычливее', грубее и грознее. Так иногда рычит собака, когда низкое вибрирование поднимается из груди. А от вида обнажившихся клыков душа уходит в пятки.

Вот когда Виктор так говорил, перед собеседником словно вживую вставали похожие клыки. Мало кто мог выдержать разговор с мужем, когда у него был такой тон.

Отдельный тон возникал у него тогда, когда он разговаривал с кем-то, вызвавшим простое неудовольствие. Или с неприятным ему человеком. Сухо, крайне вежливо, голосом приподнятым и с небольшим придыханием. Словно ронял с каждым звуком презрительно: 'Хха!' Те, кто с ним работал, уже за одно такое обращение готовы были всё сделать, чтобы исправиться и вернуть в свой адрес обычный тон шефа. Или уволиться. Собственно, два выхода только и было: исправиться или уйти. Ибо, как говорил Виктор: 'Одна ошибка — промах, две ошибки — тенденция, три ошибки — умысел'. После 'тенденции' человек попадал у него на особый контроль, после трёх — шансов вернуть себе доверие шефа у него уже не было.

И был у Вити тон для друзей. Беззаботный. И даже когда его что-то донимало или заботило, или угнетало, всё равно он и отмахнуться мог так же беззаботно, по-дружески.

Вот что задело Анастасию: он отмахнулся от неё… понятно, занят… Но отмахнулся даже не по-дружески. Так стараются побыстрее завершить разговор с кем-то чужим, докучающим в неподходящий момент неподходящим вопросом. Вот оно! Она, Анастасия, стала для мужа докукой!

* * *

Заниматься не хотелось ничем. И Анастасия просто сидела в спальне, бездумно глядя в окно.

Только что отзвонилась Сэнди. С очередным душераздирающим воем: 'Представляешь, этот козёл меня бросил! Я ему всё отдала, а он!..'

'Зовите меня Сэнди, — представилась она во время первого знакомства в 'Арбате'. — У меня такой ник в интернете'.

Как подружились — непонятно. Ничего глупее этой дружбы представить нельзя. Сэнди была типичной 'девушкой света', проводившей почти каждый вечер в очередном клубе с очередной тусовкой. Ни ума, ни талантов в ней не было ни на грош. Вернее, был один — она умела заразительно 'оттягиваться' в любой компании. Именно в любой — независимо от уровня доходов, образа занятий и образования. Настя никогда не отдыхала в компании академиков, но подозревала, что Сэнди и там нашла бы со всеми общий язык. Мозги ей заменяла внешность, образованность — многочисленные связи и знакомства, а недостаток общей культуры — громадный опыт гулянок в высшем обществе.

Вероятно, именно потому она могла болтать без умолку с любым человеком, нисколько не боясь показаться дурой. Ибо ей, как никому другому, полностью подходила эта фраза: 'Прелесть, что за дурочка!'

Однажды Настя её поняла. Не сразу, конечно. Но зато — тем глубже.

Сэнди была просто маленькой девочкой, которой просто — просто, просто! — изо всех сил хотелось замуж. Кто-то когда-то ей подсказал, где нужно искать перспективных женихов. И она пробралась на одну вечеринку, другую, в один клуб, второй-третий-десятый. Стала завсегдатаем. Её не то чтобы приглашали… приглашали тоже. Но в ходе любого праздника неизбежно поднимался вопрос о том, что и где будет завтра… 'Кто будет завтра в 'Китайском лётчике?' И Сэнди там оказывалась.

Постепенно у неё даже скопился кое-какой достаток. В конце концов, она была для всех своей. И её звали то телевизионщики — поучаствовать в какой-нибудь программе, то пиарщики — покрасоваться за 80 долларов на какой-нибудь выставке, то продюсеры — 'разогреть' кого-то перед важной презентацией.

Но Сэнди не очень интересовалась деньгами. Квартира ей от кого-то досталась, на утренний кофе ей хватало, а по вечерам она была угощаема и так.

Сэнди интересовалась другим. Она упорно и настойчиво перебирала цепким взглядом тех веселящихся самцов, что проходили мимо неё на этих вечерах и вечеринках, всё так же упорно стремясь найти своего суженого.

Беда её состояла, однако, в том, что у Сэнди было ещё и цепкое сердечко. И оно немедленно, как застежка-липучка на куртке, цеплялось за того, кто вдруг попадал в разряд подходящих кандидатов. И девочка прилеплялась к нему накрепко, отдавая действительно себя всю. Включая и деньги.

Вот только мужчины подобной пылкой верности долго не выдерживали. Сколько ей ни втолковывали подружки, что самец человека — животное боязливое, пуганое, излишнего внимания к себе страшится и норовит от оного убежать, — на Сэнди эти увещевания не действовали. То есть она соглашалась — головою, — но её разум всегда послушно замолкал, когда свой маленький ротик открывало сердечко.

Потому истории, подобные нынешней, повторялись с регулярностью железнодорожного расписания. И Настя заранее знала даже не то что — чем, но и — когда у Сэнди случится очередная трагедия. Возможно, потому Сэнди с ней и дружила искренне. Ведь Настя всегда её выслушивала и сочувствовала. Иногда даже приезжала к ней домой, где они на пару напивались 'Бейлиза'. И всегда обнадёживала её обязательным и скорым семейным счастьем.

Но сегодня Анастасии было действительно не до Сэнди. Отношения с Витей давали явственную трещину. Как бы ей самой не пришлось искать утешения у подруги. И лихорадочно дожидаться нового шанса, шастая с нею по вечеринкам…