Точнее, сознание фиксировало что происходило. Но это происходящее прокручивалось в мозгу, словно плохой фильм, не оставляя ни следа, ни памяти.

Прошло мимо, как к её машине бежали азартные и злые гаишники. И как их азарт и злость сменились на растерянность, когда в злостном нарушителе, только что мчавшемся по Кутузовскому, не обращая внимания на скорость и знаки, они обнаружили воющую от отчаяния, почти невменяемую женщину. У которой бесполезно что-то выяснять, с которой невозможно разговаривать, ругаться. Потому что она не реагирует ни на вопросы, ни на команды, ни на окрики. И лишь подвывает на одной режущей сердце ноте: 'Он бросил меня… Он бросил меня…'

Мимо прошло, как её выводили из машины, пересаживали на заднее сиденье милицейского автомобиля, как у неё проверяли документы, что-то спрашивали, чем-то интересовались, искали что-то в сумочке…

Она не замечала, как кто-то из милицейских сочувственно обращался к ней, как предлагал своим оставить её в покое. Как другой кто-то возражал, напирая на то, что дамочка сейчас не в состоянии вообще ничего делать, не говоря уж о том, чтобы вести машину…

Краем сознания отметила лишь, что приехал Антон, о чём-то долго говорил с самым главным из милиционеров.

Она безучастно кивала в ответ на какие-то предложения, отстранённо, словно вися сама над собой, наблюдала, как Антон пересаживал её в свою машину, как один из гаишников сначала отдал, а потом снова забрал у неё ключи, как машина развернулась через осевую и полетела назад, в сторону Рублёвки, а за ней один из милиционеров вел её 'мерсик'…

Как охранник открывал ворота в их проулочек, как он странно смотрел на неё, с непонятной смесью сочувствия, любопытства и злорадства во взгляде…

Настя не воспринимала ничего. В голове крутилась лишь одна фраза мужа: 'Нет. Не надо приезжать. Я не один'.

И было ясно, с кем это он — не один…

* * *

Дом был пуст и тих. И тёмен. Даже чёрен.

Няню она отпустила сама — к той приезжали какие-то родственники в Москву, отпросилась на вечер, обещая, что в будущем отработает. Анастасия не возражала: почему бы и не потетёшкать Максимку самой, когда муж в командировке, и в огромном пустом доме всё равно остаётся только коротать время…

В командировке!

Гос-споди-и!..

А про Максимку-то она и забыла! Всё забыла! Даже сына!

Настя сделала знак Антону оставаться внизу, а сама споро взбежала наверх, в детскую. Подошла к кроватке.

Младенец тихонько и тепло сопел в своём бело-крахмальном коконе, распространяя вокруг себя безмятежность и бесконечность покоя. Одну лапку он всё-таки выпростал из-под края пеленки. Максимка категорически не желал спать, как все младенцы — с ручками вдоль тела. Он всё время норовил вытащить свои кулачки наружу, сквозь ту единственную дырочку, которая образовывалась меж одеяльцем и шеей. И вид у него получался комичный и решительный одновременно. С характером растёт парень, ой, с характером!

Анастасия прошла в спальню.

Всё было обычно, привычно. Родно.

Родной запах. Немного от её парфюма, немного от чистого белья.

И от Вити. Тот, что она так любила: его любимый лосьон, который придавал ему аромат мужественности.

Этой мужественностью и пахло.

Или, может быть, она сама себе это внушила?

А как пахнет настоящая мужественность? Запахом чужой женщины?

Она снова представила мужа… как это принято говорить, 'в объятьях посторонней'. С мазохистским сладострастием вообразила, как Витя медленно расстегивает пуговицы на блузке… Почему блузке, может, та ещё в чем?.. Нет, в блузке, с пуговицами, которые он расстёгивает… Как это бывало у них. Расстёгивает медленно, словно немного издеваясь над страстью, которая уже требует кинуть своё тело в эти уверенные руки. Издевается, одновременно целуя глаза, губы, шею… спускается вниз, к ямочке между ключицами, ещё ниже…

Она помотала головой, желая выгнать навязчивое видение. Ибо дальше чередой понеслись образы, способные свести с ума. Образы, в которых странным образом совмещались нежные глаза Вити с его такими завораживающими пушистыми ресницами. Его плечи, о которые так хочется тереться щекой. Его руки, находящие на твоём теле звоночки, от которых сладко замирает, а потом трепещет всё внутри… -

— и картины голой шлюхи, что закидывает на него ноги, извивает под ним своё похотливое тело, заводит в себя его…

Настя застонала от омерзения.

Захотелось вымыться. Очиститься от всего этого, от всей этой мерзости, от этих грязных мыслей и образов. Отчего-то решилось, что из ванны она выйдет обновлённой, оставившей нынешнюю ночь за порогом, словно кучу грязного белья…

Надо только выставить этого доктора. Собраться, подтянуться, сделать вид, что вернулась в норму. Выпить с ним бокал коньяка, обманув эти внимательные глаза и притворившись желающей уснуть. Не поверит? Да нет, как-то против вероятия она и в самом деле почувствовала себя успокоившейся. Собранной. Пусть звонит завтра с утра. А сегодня ей надо побыть одной…