Способен. Например, о том, что руки связаны. И оружия нет… можно, конечно, ногой в висок, но не факт, что получится… и если получится, то слишком быстро, а Унд будет умирать долго, кровь на паркете и ужас в глазах… или не ужас. Вальрик потом узнает, позже, в других условиях. А сейчас он будет как все.

Не выделяться.

Хороший закон.

Фома

Зябко. Мелкая дрожь и холодный пот по позвоночнику, и треклятый кашель, после которого во рту надолго поселялся солоноватый металлический привкус крови. И с каждым днем становилось все хуже, все чаще с кашлем отхаркивались черные кровяные сгустки, а воздух, казалось, разъедал легкие. И Ярви плакала. Пряталась так, чтобы Фома не видел, и плакала, а когда рядом с ним, то улыбалась, вот только улыбка эта была вымученной.

За окном дождь, первый весенний, еще холодный, но светлый. Пахнет смолисто-клейкими почками сирени . Крупные капли скользили по стеклу, и мир снаружи казался одним мутным дрожащим пятном. Интересно, получится ли до лета дожить? Голос обещал выздоровление, но, наверное, что-то не получилось и стало только хуже.

Лежать надоело, но стоило подняться с кровати, и скрутил новый приступ кашля, и долго пришлось отплевываться кровью. Когда же это закончится?

– Скоро, - пообещал Голос.
– Терпи.

Фома терпел. Он не жаловался, просто было стыдно за собственную беспомощность и за ее слезы, которых он не заслуживал.

Куртка показалась тяжелой, почти неподъемной, и Фома даже решил было отказаться от мысли выйти наружу, в конце концов, дома тепло, зачем мокнуть? Но ведь дождь, весна, которую он, возможно, никогда больше не увидит. Снаружи сыро. Тонкие ручьи воды, стекая с черной, провисшей, точно лошадиное брюхо, крыши, мелкими брызгами разбивались о каменную кладку фундамента. А в сияющем чистотой небе солнце, смешиваясь с дождевой водой, разрасталось многоцветьем радуги.

Ярви сидела на вросшей в землю колоде и плакала, закрыв лицо руками. Первым побуждением было уйти обратно в дом. Она же не хочет, чтобы он видел слезы, оттого и прячется, но Фома остался. Капли воды бесцветным бисером запутались в ее волосах, а на одежде темные пятна, нужно подойти, успокоить, или лучше в дом увести, а то еще простудится. Но против всякой логики Фома продолжал стоять и смотреть. Старая липа во дворе выпустила первые клейкие листочки, которые нервно вздрагивали под дождем. Дрожат и плечи Ярви. Почему так больно смотреть на ее слезы?

– Дураком был, дураком и остался, - мрачно заявил Голос.
– Либо делай что-нибудь, либо в дом возвращайся. Сыро здесь.

От порога до колоды, на которой сидит Ярви, ровно пять шагов. Черная грязь, редкая трава, длинные лужи, стекающие к забору… Она не услышала, только когда Фома коснулся плеча, испуганно вздрогнула и обернулась.

– Ты? Зачем ты вышел? Тебе нельзя, тебе…

– Все хорошо, - ее ладони в его руках такие маленькие, мокрые и холодные, на пальце царапина, а у самого запястья бьется, стучит теплом жилка. Глаза зеленые-зеленые, к зрачку чуть темнее, а у самого края радужки редкие желтые пятна. Припухший нос и плавная линия губ… что-то непонятное с ним творится.

– Не плачь, пожалуйста.

– Это дождь.

Щеки вспыхивают румянцем, а с ресниц скатывается предательница-слеза.

– Все будет хорошо.

Ярви кивает, капли-бисеринки сыплются вниз, черными точками расцветая на одежде.

– Вот увидишь, все будет хорошо. Мне уже лучше и намного, - под внимательным испытующим взглядом зеленых глаз тяжелый огонь в груди гаснет.
– А скоро все пройдет и…

– Тумме сказал, что ты умрешь. И Гейне тоже, и Макши, они все говорят, что если кашель с кровью, то…

– Люди ошибаются.

Она не верит, хотя очень хочет поверить, по глазам видно. У нее замечательные глаза, и сама она - настоящее чудо, если ради кого и жить, то ради нее.

– Пойдем в дом?

Снова кивок. Отпускать ее руки не хочется, согрелись, прижились в его ладонях, но дальше стоять во дворе глупо, да и дождь холодный, заболеет ведь. Мокрый рукав съезжает вниз, Ярви спешит одернуть, но…

– Откуда это?
– Фома перехватил руку, на коже раздавленными ягодами черники выделялись круглые синяки.

– Это… случайно, упала.
– Ярви не пыталась вырваться, только ресницами моргала часто-часто, а по щекам летели не то слезы, не то капли дождя.
– Пойдем в дом, тебе же нельзя на улице.

От разложенной на горячем печном боку одежды подымался пар, Ярви суетилась по дому, бестолково, беспокойно, точно опасаясь, что стоит присесть хотя бы на минуту, и он станет задавать вопросы. Упала… четыре пятна - четыре отпечатка, чьи-то пальцы, Фома пока не знает чьи, но обязательно выяснит. Хотя бы у Михеля спросит, благо тот через день заходит. Ну а когда выяснит, то… на самый крайний случай в сумке пистолет лежит.