– Смелый.

– А я трус. Я думал, что меня вместе с ним, но обошлось, не знаю, почему, но… но Ильяс сказал, что раз его казнят, то теперь я обязан жить. Чтобы не зря все.

– Умный.
– Мне было грустно, Ильяса жаль, и Фому жаль, и себя тоже.

– Умный, - соглашается Фома.
– А я дурак, что сразу не увидел, какой он.

Не понял. И я не поняла, только Фома думал об Ильясе хуже, чем тот был на самом деле, а я ошиблась в обратную сторону.

Фома разматывает бинты на ногах - там самые сильные ожоги - и предупреждает.

– Будет больно.

Ненавижу эту процедуру, но понимаю, что без нее никак. Под бинтами образуются волдыри, которые, если не вскрыть, быстро загнивают, превращаясь в глубокие язвы - уже имелся печальный опыт. Поэтому Фома аккуратно протыкает волдыри, а я, чтобы не выть от боли, пытаюсь разговаривать. Не вслух - стоит открыть рот, и боль вырывается криком - про себя. Мыслями тоже можно разговаривать, жаль только связь односторонняя.

Иногда я думаю, что Рубеус просто не хочет меня слышать… но сразу же прогоняю мысль, потому что думать так слишком тяжело. Я зову его, каждый день зову и… и ничего.

Фома пытается действовать осторожно, но мне все равно больно и эта боль странным образом усиливает зов. И мою просьбу о помощи.

Если закрыть глаза - несмотря на слепоту, с открытыми все равно не получается - то в белой пустоте можно рассмотреть тонкие похожие на рваную паутину нити связи. Их осталось не так много, но они есть, а значит, Рубеус слышит меня.

Сначала, увидев эти нити, я обрадовалась, решила, глупая, что он вытащит меня отсюда, и ждала. Каждую ночь ждала, а на рассвете придумывала очередную причину, почему он не пришел сегодня.

Не смог.

Глупо, конечно, во-первых, раз есть связь, то от аркана он избавился. А если избавился от аркана, то… то должен придти. Он ведь сам обещал, что мне никогда больше не будет больно. А мне больно и стыдно и страшно. Я боюсь навсегда остаться слепой, боюсь умереть не отомстив, боюсь… да проще сказать, чего я не боюсь.

Боли. Привыкла.

– Тише, ну не плачь, сейчас уже все… их с каждым разом меньше и меньше, а скоро совсем исчезнут. И с глазами все поправится, ты просто не думай о плохом.

Не думай. Я стараюсь не думать, и стараюсь не плакать. Главное - выжить и вернуться, возможно, мне лишь кажется, что Рубеус слышит меня, это ведь пятно, и существование связи может оказаться лишь иллюзией.

Да все вокруг может оказаться лишь иллюзией, хотя боль в таком случае получилась очень правдоподобной.

Фома

Рядом с Коннован было легко, наверное, потому что все его проблемы казались несущественными и глупыми. Фома радовался, что она выжила, хотя и не понимал, как такое возможно. Любой человек умер бы и не единожды, но Коннован - не человек, воин, да-ори… вампир. Смешно теперь думать о том, как он пытался убить ее, как боялся и ненавидел за собственный страх.

Теперь он боится того, что не сумеет защитить ее. Все чаще Фома слышал разговоры о том, что от вампира нужно избавиться. Пока Януш разговоры игнорировал, и его молчаливое согласие было единственной защитой. А Коннован, как назло, выздоравливала медленно. Вернее, сквозная рубленая рана затянулась в первую же неделю, но вот ожоги… черная кора облазила крошечными пластинками, обнажая нежную бледно-золотистую кожу, но та отчего-то не приживалась, а на второй-третий день, грубела, съеживалась в рубец или разрывалась язвой. Фоме даже представить было страшно, что чувствует Коннован. Она не кричала, плакала иногда, когда думала, что никто не видит, и замолкала, когда разговор сворачивал на неприятную тему.

А вчера она попыталась встать, Фома протестовал, ей слишком рано было подниматься с постели, но Коннован не послушала и в результате все повязки пропитались бледной вампирьей кровью. Ну и куда ей не терпится? Фома спросил.

– Просто не люблю зависеть. Даже от тебя. Не обижайся, пожалуйста, на самом деле я понимаю, что обязана тебе жизнью, но… я должна найти одного… человека.

– Зачем?

– Чтобы убить, - спокойно ответила Коннован.
– Он думает, что я умерла, и это хорошо. Но я жива, и значит… - она замолчала, не договорив фразу. Молчал и Фома, ночь на улице, в палатке тихо, здесь место лишь для двоих, никто больше не желает жить под одной крышей с вампиром. За матерчатыми стенами, несмотря на поздний час, кипит жизнь, там костры, разговоры, печальная песня о чьей-то тяжелой судьбе и стрекот сверчков.

– Я никогда не думала, что жить так больно, - рука Коннован сжимает покрывало, - умирать больно, особенно если тебя убивают долго… просто потому что нравится смотреть, как ты умираешь. Меня никогда не убивали так, чтобы убить. Володар, он… я была нужна ему и знала это. В бою другое, здесь же… страшно. Зовешь на помощь, а никто не приходит. И сейчас никого. А солнце не белое, красно-желтое и горячее… я думала, что умру, но живу.

Закрыв глаза, Коннован спросила.

– Скажи, как я выгляжу? Только честно.