– Честно… ну, не слишком хорошо.

Если совсем честно, то выглядела она ужасно, глубокие язвы, переплетенные темными уродливыми рубцами, слипшиеся волосы, уже не белые, а желтоватые, похожие на выжженную солнцем траву, и этот беспомощный затравленный взгляд. Каждый раз, когда кто-то заходил в палатку, к счастью подобное случалось нечасто, Коннован вздрагивала.

– Что весьма и весьма закономерно, - прокомментировал Голос.
– Если бы с тебя сняли шкуру, то ты бы тоже нервничал.

Фома согласился, в последнее время он часто соглашался с Голосом, а тот по молчаливой договоренности объявлялся не слишком часто.

– Выходит там, снаружи, два года прошло?
– некоторые ее вопросы ставили Фому в тупик, не столько своей сложностью, сколько неожиданностью. Недавно о внешности говорила, а теперь о времени, но Фома отвечает.

– Даже больше.

– Значит, я не справилась… всего-то два месяца было, и я не справилась. Я никогда ни с чем не справлялась. А два года - это много? Ну, для людей?

– Много, - Фома помнил каждый день из проведенных в лагере, они похожи друг на друга и в то же время разные, с каждым прожитым днем надежды становилось все меньше, а отчаяния больше. Коннован, облизав губы, которые тут же распухают капельками крови, замечает:

– Да-ори воспринимают время иначе… я надеюсь.

Рубеус

Мика, забравшись с ногами на кровать, раскладывала бумаги из одной стопки в две. Наблюдать за ней было приятно, движения плавные, но быстрые, отработанные до автоматизма.

– Господи, как же мне все это надоело, - очередной лист Мика положила в левую стопку, ту, что поменьше, значит, документ достаточно важный, требующий дальнейшего изучения.
– Ну скажи, когда это закончится, а?

– Наверное, никогда.

– У меня шея затекла, и плечи. И голова болит.
– Мика, не глядя выдернула из волос шпильки, черная тяжелая волна рухнула вниз, скользнула шее, плечам, рассыпалась на отдельные пряди.
– И вообще я устала.

– Отдохни.

– Отдохнешь тут… вот собрать бы бумаги, да костер разжечь. Или хотя бы в мусорное ведро… А ты опять куда-то собираешься? Далеко?
– Мика, повернув голову, любуется собственным отражением в зеркале.

– Волчий перевал.

– Опять?

– Опять.

– А без тебя никак? Извини, может, я ничего не понимаю, но какого лешего ты все делаешь сам? Что, поручить некому? Лют есть, Дик…

– Ты.

– Я?
– Мика недовольно хмурится.
– Я - не воин и не хочу им становиться, я лучше с бумагами… - в доказательство своих намерений Мика, схватив не разобранную кипу бумаг, прижала ее к груди. Действительно, Мика - не воин. В отличие от Коннован.

Коннован умерла. Думать о ней больно, не думать - невозможно, потому что в случившемся виноват он и никто другой. Сначала струсил, потом предал. И какие бы благие намерения не стояли за этим предательством, они ничего не меняли. Чем больше времени проходило, тем острее становилось чувство вины.

– Опять?
– Мика подходит и, присев на подлокотник кресла, ласково касается волос.
– Снова думаешь о…

– Не надо, - Рубеус благодарен ей за участие и желание помочь, но сама Мика - часть совершенного им предательства.

– Какой же ты глупый… ну почему ты постоянно меня отталкиваешь? Разве тебе плохо со мной?

– Нет.

– Тогда почему? Ты ведь уходишь не потому, что на Волчьем перевале без тебя не справятся, а потому, что не желаешь оставаться здесь, со мной. Вот только не пойму, ты боишься меня или стыдишься?
– игривые пальчики ловко расстегивают пуговицы рубашки, а черные волосы щекочут шею.
– Скажи правду…

– Правду? Правда в том, что идет война, а Волчий перевал, единственное место, не прикрытое границей.
– Рубеус встает, это похоже на бегство, но оставаясь, он обречен на проигрыш, и Мика прекрасно это понимает. Мика хохочет а, отсмеявшись, говорит:

– Все-таки боишься… какой же из тебя Хранитель, если ты боишься женщины?

На перевале холодно, впрочем, как всегда. Сам перевал - узкий коридор, выбитый в скалах, которые почти смыкаются над головой, оставляя свободным тонкую полосу темного неба. Потрескавшиеся стены, подкрашенные сверху тонким слоем снежного серебра, каменистая дорога и незримое присутствие Северного Пятна. Именно из-за этого треклятого Пятна в границе образовалась своеобразная дыра, и кандагарцы с воистину имперским упорством пытались эту дыру использовать.

Рубеус даже подумывал о том, чтобы завалить перевал, чего-чего, а взрывчатки в регионе хватало, но уж больно место неудобное, да и пятно рядом.

– Два дня кряду долбили, сил у них не меряно, - жаловался Лют, - подогнали полк и вперед. И на мины наши плевать, часть саперы сняли, часть взорвались… Нужно строиться, иначе ничего не выйдет. А Дик говорит, что строится нельзя, потому что склон неустойчивый, крепость может и не выдержать. Но если бы и вправду неустойчивый была, то камнепады бы случались, лавины, а тут ничего, как заговоренный, честное слово.