Впрочем, заведение, куда мы только что приехали, без всяких вопросов первоклассное. Пока сестра сопровождает нас по коридору к палате Папаши Дугана, нас приветствуют другие постояльцы, многие из которых знают Джека. А мы улыбаемся даже тем, кто вовсе не склонен этого делать. Но самое большое впечатление на меня производит то, что Хагстрему удается справляться с задачей, учитывая его перманентно хмурую внешность.

– Джекки! – кричит Папаша Дуган, как только мы входим. – «Дельфины» побили этих недоносков. Ты мне пятьдесят баксов должен.

– Папаша, это предсезонная игра. Она не в счет.

– Все игры всегда в счет. – Он обращается к Нелли за поддержкой. – Скажи своему боссу, что в счет.

Нелли мудро поднимает руки и немного пятится.

– Это дело семейное.

– А ты не дурак. – Папаша поворачивается ко мне. – Ха, новый парень. А ты что думаешь?

Я смотрю на Джека, и тот одобрительно мне кивает.

– А я вот что, Папаша, думаю. Если вы на предсезонные матчи ставки делаете, то вы как пить дать малость своего прежнего товара прожевали.

Может, все дело в моем голосе или в том, как я все это ему изложил, но Папаша Дуган вдруг хватает меня в медвежьи объятия – и теперь я понимаю, откуда его сын черпает такую силищу. В третий раз за один день я лишаюсь всякой возможности дышать.

– Винсент Рубио, – говорил Папаша, прижимая мою голову к своей рубашке из ткани «шамбре», – ты все-таки дорос до своего запаха. Эта прожеванная сигара… я знал, что в один прекрасный день от нее будет по-настоящему славный аромат.

– Спасибо, Папаша, – удается сказать мне. – Вы тоже отлично пахнете.

– Ну, может, оттенок немного мускусный, но в целом у меня полный порядок. – Папаша Дуган придерживает меня на расстоянии вытянутой руки, и я почти беспокоюсь, что он сделает заход для еще одного объятия. Но он просто еще несколько секунд на меня глазеет, а потом отпускает мои плечи и перепрыгивает в стандартную инвалидную коляску в углу.

– Я ее из палаты миссис Гринбаум упер, – говорит он, закладывая впечатляющий вираж по комнате. – Валяй, Джекки, давай сгоняем по коридору, пока она не проснулась.

– Черт, Папаша, с этим надо заканчивать…

– Ага! Ты боишься, что в этот раз я тебя обгоню.

Поворачиваясь ко мне, Джек беспомощно разводит руками.

– Я командую целой империей, – вздыхает он, – но с одним-единственным гадрозавром восьмидесяти лет от роду мне никак не управиться.

– Семидесяти девяти. Точно – не управиться. Ладно, если Джекки не хочет со мной гнаться, может, тогда Винсент. Так-так, сейчас прикинем… у Мюррея сегодня вечером рентген, а значит, мы сможем угнать его коляску, пока он будет лежать на столе…

– Хватит, Папаша. Нам уже пора идти.

Я смотрю на часы – там без малого одиннадцать.

– Не знал, что мы тут на обзорную экскурсию собрались.

– А что, тебе еще куда-то нужно? – спрашивает Джек. – Ты ведь сейчас в отпуске, да?

Сомневаюсь, что сейчас время рассказывать ему про братьев Талларико. Я даже не знаю, будет ли вообще когда-то такое время, но чертовски уверен, что прямо сейчас не оно.

– Да. Просто дело в том… что я здесь с подружкой.

– Больше ни слова. У меня в лимузине мобильник. Ты сможешь ее пригласить. Позволь мне ознакомить тебя с ночной жизнью Майами.

Особого выбора у меня нет. Папаша Дуган обвивает меня своими ручищами, когда мы выходим из его палаты в широкий коридор Вилла-Люцилы.

– А твои родители, Винсент – как они?

– Оба умерли. Уже давно. Сначала отец, а потом матушка – несколько месяцев спустя.

– Какая жалость. Ее сердце было разбито, верно?

– Что-то вроде того. – Вообще-то не самая любимая моя тема, а потому я подбрасываю новую. – По пути сюда я не заметил никаких КПП, никакой охраны, пробы на запах. Вообще ничего.

Папаша Дуган качает головой:

– Это смешанное заведение.

– Что, весь дом престарелых?

– Вся честная компания. Если откровенно, мой прежний сосед по палате был человеком. И славным человеком, как порой бывает у обезьян.

Большинство рептильных учреждений, связанных с медицинским попечением, обычно охраняется от случайного раскрытия их сущности путем соблюдения строгих мер безопасности. Всякий, кто хочет туда войти, должен быть обнюхан и осмотрен. О его приходе также специально объявляется. Если за ворота удается проникнуть человеку, все сразу же надевают полные личины, чтобы все было в ажуре, пока он не вытряхнется назад.