Медсестра, выносившая тазик с постиранными бинтами, подсказала, где надо искать девочку. Её, как и других малолетних сирот, отправили к Кабанихе, пожилой тётке, когда-то работавшей воспитательницей в детском саде.

Ребятишки возились на паласе с игрушками. Сироток хватало, постепенно количество их росло. В сущности, если разобраться, почти все мы остались сиротами. Проклятая война отняла у нас всё, кроме жалкого подобия жизни, лишив в первую очередь семьи. Война разрушила наш мир, иссушила наши души.

Я давно выработал в себе здоровый цинизм, привык глядеть на вещи через призму отстранённости, иначе просто бы не смог дальше жить. Обычно это помогало, однако видеть детей, навсегда лишённых родительского тепла и ласки было выше моих сил. Я нервно сглотнул.

Дочке Игоря — Наташе — было лет шесть. Она играла в куклы, одну из которых я узнал сразу: сам принёс с поверхности.

— Дядя Саша, — девочка поднялась с колен, подошла ко мне, уткнулась носом в мою куртку.

Мы были хорошо знакомы. Я доставал ей наверху игрушки, что-нибудь из еды.

— Ты чего такой грустный?

— Разве?

— Я вижу. Ты обычно весёлый, смешишь меня. А сегодня грустный.

— Сегодня я немного устал, а завтра, вот увидишь, снова буду тебя смешить.

Девочка подняла голову. Я погладил её макушку. Надо было что-то сказать, но что? Я не мог произнести ни слова.

Язык словно прилип к нёбу. Жалость сдавила моё сердце тисками.

— Вы всё, уже вернулись? — заглядывая мне в глаза, спросила малышка.

— Да, совсем недавно.

— А мой папа… он где?

Я содрогнулся. Как объяснить такой крохе, что ни папы, ни мамы у неё больше нет.

— Он… он, — запинаясь, заговорил я, но девочка вдруг прервала мои мучения:

— Он вместе с мамой, наверху, — с гранитной уверенностью сказала она.

— Где? — не сразу сообразил я.

— Он, наверное, ушёл к маме на небо. Папа всегда любил маму, а она его.

— Всё верно, солнышко, — грустно произнёс я. — Они ушли на небо. А ещё твои папа и мама очень любили тебя.

— Я знаю, — кивнула девочка. — Придет время, и мы встретимся. Я пойду ещё немного поиграю… Можно, дядя Саша?

— Можно, конечно, — на автопилоте произнёс я.

Воспитательница отвела малышку на палас, вернулась ко мне.

— Наташа очень умная девочка. Всё понимает. Иногда мне кажется, что дети мудрей нас, взрослых. Они бы никогда не допустили всего этого. Теперь вам стало легче?

— Немного, — вздохнул я.

— Признаюсь, что я живу до сих пор только из-за детей, иначе давно бы наложила на себя руки, — с тоской в глазах сказала женщина.

— Чем вы их кормите? — спросил я, чтобы сменить тему.

Воспитательница грустно вздохнула. Понятно, никто не думает о будущем, всех интересует только текущий момент.

Пожалуй, оно и верно. Иначе под землёй свихнёшься. Я сколько раз ловил себя на мысли, что как только начну размышлять о всякого рода перспективах, так потом хожу сам не свой, спасаюсь лишь самогонкой, а так и спиться вся недолга. Нет, нынешнее существование к философии располагает мало.

Воспитательница отвела меня на кухню, приоткрыла кастрюльки:

— Скоро будет обед. Сейчас покажу.

Жиденький суп, на второе пюре не пойми из чего.

Я снял с плеч вещмешок, развязал узел. Незадолго до визита к доктору заглянул на склад, получил причитающий паёк и сухпай в дорогу. Пересчитал банки с тушенкой, вынул ровно половину и отдал Кабанихе.

— Это вам, вернее детям. Здесь, конечно, немного. Если вернусь, что-нибудь придумаем. Вы уж позаботьтесь о ней, пожалуйста.

Женщина деловито сгребла банки в картонную коробку, сдержано кивнула:

— Не беспокойтесь. Всё, что от меня зависит, я сделаю. Идите, Саша. Я правильно сказала: вас ведь Сашей зовут?

— Да, — я сглотнул предательский комок.

— Спасибо, Саша. Ни о чём плохом не думайте.

— Я постараюсь.

На перроне я столкнулся с отцом Варфоломеем. Священник рясы не носил, на нём был чёрный морской бушлат, ватные брюки и каракулевая шапка-ушанка. Раньше он служил на флоте. По слухам — морпехом. Было в его биографии нечто, заставившее крепкого сильного мужчину отдалиться от мирских дел и принять сан.

— Здравствуй, Александр, — низким голосом прогудел отец Варфоломей.