— Так поди вдолби ему, коли он чепухи не знает. А раз не знает — тут и паника.

— То-то и есть, и нам бы еще два ревиза безо всякого страху, спокойно бы сходили, а они уже крест кладут… — Матвей вдруг оборвал себя и выдохнул в изумлении — У-у, «Академик Бардин» откуда взялся тут?

Расплывчато и глухо, будто бы сквозь облака, шел, повторяясь, низкого тона звук.

— Умница «Академик» — сигналит. И нам бы не мешало — хуже, чем в тумане, идем…

— Душевный голос у него, почти как у нас был.

— А верно, верно, Матвей, да-а… не будет больше такого на Волге… ку-у-да!

— Уж не быть… только в ушах останется у тех, кто еще живые.

Прислушиваясь к словам, к особому тембру глуховатых свистков, Саша догадался, о чем речь. В 1942 году, когда «Седов» прорывался в Горький сквозь линию огня, осколком был ранен свисток. Залатали его сначала на скорую руку. Потом чинили основательно, с любовью, с выдумкой, с необыкновенным терпением, и все равно прежний голос не удалось восстановить. Стал он намного выше и сипит.

Об этой мелочи знает почему-то вся Волга. И Саша не мог об этом не знать.

Ветер становился резче. Пол в рубке запорошило снегом. Матвей ворчал, что совсем не видно стало «черчения берегов», а капитан терпел и сырость, и холод, казалось, даже веселел.

Ни в одну осень не было столько крику на Волге. Чувствовалось — в последний раз проходят суда по ее свободному от плотин и шлюзов плесу.:

Дня два назад из Балакова в затон уходила самоходка и так прощалась, что на берег сбежались жители, приехала пожарная команда, явился ЭПРОН — думали, несчастье стряслось.

А ведь каждый год запрещают эти свистки, и никто не подчиняется. Не выдерживают волгари.

На какое-то время снег перестал, и капитан прибавил ход.

— Механику бы еще шепнуть, может, и обошли бы «Шмелева».

— То-то и есть, в такое время нельзя нам своих пассажиров отдавать.

Аленкин весь напрягся. Он ждал, что его сейчас пошлют к механику просить сверх нормы прибавить ход. А механик экономит топливо, бережет старые машины, и уломать его умеет только старший штурман, который сейчас спит.

— Спуститесь в машинное отделение, товарищ Аленкин, только не вздумайте действовать от моего имени, мол, капитан приказал. Ничего капитан вам не приказывал, ясно?

— Ясно. Только что я ему скажу?

— Это ваше дело суметь!

— Старший — он на самолюбии Ивана Петровича играет, — подсказал Матвей, — приходит, мнется, вроде самому неудобно, а говорит: «Что делается, Иван Петрович, на Волге-то старая гробина только что в плесе нас обошла!» И называет какой попадется пароходишко поплоше, и, глядишь…

— Выполняйте, товарищ Аленкин, — оборвал капитан Матвея.

По дороге в машинное отделение Саша так и не придумал, что сказать механику. Какого черта они тут друг перед другом комедии ломают. Можно прибавить — прибавь! Нельзя прибавлять — не проси!

Спускаясь по отвесному металлическому трапу с теплыми, бархатистыми от тонкого слоя масел поручнями, Аленкин все глубже погружался в грохот, и от этого грохота раздражение его росло. «Чудное местечко для психологических разговоров», — думал он.

Найдя механика, штурман встал перед ним, напряженно глянул старику в лицо.

Механик, оттого что был ростом мал, поднял на штурмана бесконечно печальный взгляд выпуклых, бутылочно-зеленых глаз.

— Плохо идем! — заорал штурман от смущения и для того, чтобы его услышали.

Никакого впечатления это на механика не произвело.

Они продолжали смотреть друг на друга. Тогда Саша проникновенным жестом приложил руку к груди, наклонился и, не напрягая голоса, сказал:

— Иван Петрович, пла-ан… опаздываем в Камское Устье…

И опять никакого впечатления. Механик перевел печальный взгляд с физиономии Саши на его руку, прижатую к груди, опять посмотрел в лицо и тоже без крика проговорил:

— Зайди ко мне после вахты. — Он еще секунду смотрел на ошарашенного штурмана и отошел.

«Прелестно, — бесновался Аленкин, — заходи к нему после вахты, и он тебя тоже поучит, все меня учат! Издевательство сплошное!»

Когда Саша взбегал по металлическому трапу, ему показалось даже, будто машины загрохотали ожесточенней, до того он был зол.