Всё.

Сердце включилось и несколькими страшными, мощными ударами разнесло по телу волны крови. Женя поднял глаза и, сквозь набежавшие чёрные пятна и рябь, сквозь муть и тяжёлое биение в висках, сквозь гул, и стон, и дым в голове, увидел коряво выцарапанную ножом надпись на боку мусорника.

«Сука».

— Сука…

Сцена в автобусе всплыла с неожиданной ясностью. Она выходит. Заколка-бабочка. Девочка-вишенка. Алкаш… Простите человека пьяного… Простите человека… Человека простите…

У алкаша — книга. Он не выбивал у неё книгу из рук. Он уронил свою книгу. Уронил свою… Макулатуру свою уронил. Какая муть… Муть. Мутность…

Вот и вся тебе, девочка-вишенка.

Вот и вся тебе дурацкая любовь.

Вот и всё.

Теперь точно, кроме как курить, ничего не остаётся.

Собрались вечером в «Старом Томе». Настаивал больше всех Толя и, как всегда, опоздал на полчаса. Пока его не было, разговор не клелися. Наташа сонно пиво потягивала, Женя с тоской смотрел в окно, а Ксен, вконец обнаглев, разложил на столе тетрадку, сигареты, траву высыпал и забивал косяк.

— Ты бы поосторожней, — заметил Женя. — В сортир, что ли, со своей травой пошёл бы.

— А мне пофигу. Абсолютно пофигу. Вот кто мне что сделает?

Наташа искоса посмотрела на него. Хотела что-то сказать, но промолчала.

— Ну, менты зайдут. Повяжут тебя с поличным. Тебе это надо?

Ксен выжал из сигареты содержимое. Любовными медленными движениями выдавил его на тетрадный лист. Потом намешал в табак немного травы и начал втягивать эту смесь обратно в сигарету.

— Пропащий я человек, — сказал он. — И терять мне нечего. Я и так плохой, хуже некуда.

— Зла и добра нет. Нету ни злых, ни добрых людей, — Наташа отвалилась на спинку стула и посмотрела сначала на Ксена, потом на Женю. — Так что хватит на себя наговаривать.

— Ну, а как ты тогда людей классифицируешь? — спросил Женя.

— А зачем? Я и так знаю, какой человек. Человек выше добра и зла, — задумалась. — Ну, а если тебе нужна классификация, то я вот как сказала бы: нету ни плохих, ни злых, а есть интересные, скучные и неприятные.

Женю эта идея поразила. Он захлопал, заапплодировал Наташе, встал со стула и пожал ей руку.

— Браво! Ну, подели нас всех тогда.

— Ты так этого хочешь?

— Да и я бы послушал, — отозвался Ксен. Косяк у него был уже почти готов.

— Ну хорошо. Вот с тебя, Ксен, начну, — и побуськала Ксена в лоб. — Ты в душе интересный. Только показать это не всегда умеешь. И поэтому ты часто скучный. А когда тебя мучает что-то, ты становишься неприятный. А ты, Женя, не обижайся, но ты скучный.

— Это ещё почему? Я фотографирую!

— А я крестиком вышиваю и в университете учусь.

Женя запнулся.

— Ты тоже думаешь так, что ли? Тоже думаешь, что фотки мои плохие?

— Я же тебе говорю, нету никакого плохо или хорошо! Есть интересно, скучно или неприятно. Фотки твои качественные, но неинтересные. Неоригинальные.

— Воо, Виктора, небось, наслушалась…

— А вот Виктор, кстати, интересный.

— Позови его сюда, кстати, — Ксен поднял голову и посмотрел на Женю. — Я его уже сто лет не видел. Как он там вообще поживает, что делает?

— По-старому всё у него. Пить пиво всё так же не любит. Дома сидит, читает, трубку курит, чай варит, на кресле качается. Не приедет он.

— А ты позвони, — настаивал Ксен.

— Да говорю тебе, не приедет.

— Ну дай его номер, я сам позвоню.

Женя продиктовал Ксену номер, и тот позвонил. Встал, отошёл к выходу, отвалился на барную стойку и говорил около минуты. Слышно толком не было, только интонации — оживлённо говорил.

— Счас он тут будет! — радостно провозгласил Ксен, вернувшись за столик. — Он сказал, что тут неподалёку гуляет в парке и этого… Как его… Лермонтова читает.

Женя удивлённо покачал головой. Снова молча пили пиво, ждали Витю и Толика.

— Это он железный стих в толпу кидает дерзко, — вспомнился Жене его школьный приятель. Сидели вместе на литературе на последней парте, Женя дурака валял, а приятель рисовал разные приколы. Типа «Грибоедов встречает Боровиковского», «фонтан „Блюющий человек“», «поэт кидает в толпу железный стих», и всё такое. Поэт был скорченный, злой, и действительно кидал железный стих. Не так кидал, как копьё или мяч, а как бы отбрасывал, к толпе в полоборота, взгляд — в небеса. Мол, вот вам, железный мой, горький стих. Читайте, уроды, видеть вас больше не хочу.