— Мы тття, нна, потом найдём… — пробормотал гопник с продырявленным коленом; куда-то в сторону пробормотал, в пустоту. — Ннна…

— Но я, господа, не ищу популярности и не повторяю своих выступлений, увы, — покачал головой Витя. — И потому скажу вам, что искать меня бесполезно. Вы ведь не слушали меня, когда я назвал своё имя?

Гопники молчали. Витя засмеялся, бросил им вычищенные кошельки, развернулся и медленно зашагал к остановке.

«Вот же какие… Какое поколение. Нет чтобы людьми стать, — думал он. — Так ведь даже самых простых истин — например, что после драки кулаками не машут, не знают…»

Он развернулся, размахнулся и ударил правой чётко в лоб догонявшего его гопника. Кольцо было заточено именно под это: оставлять печатку-череп на черепах гопов. Гоп взвыл и отскочил. Ну вот теперь точно — всё. Через пару месяцев заживёт, зарубцуется. Никаких витальных повреждений с обеих сторон. Главное, доехать до центра, оттуда до дома, а дома синяки залатать, ноги под плед, трубочку набить и чаю, чаю.

Тёплого чаю попить на ночь.

На тесной кухоньке Ксена было накурено. Воняло сигаретами, гашишом, сгоревшим ужином. Рута с тоской поглядывала на пустую миску. Ксен сидел за столом.

— Да люблю я тебя, люблю, — сказал он наконец Наташе. — Люблю.

Она доводила его своим молчаливым взглядом уже полчаса. Смотрела и ждала чего-то, а Ксен пробовал, говорил разное, но ничего не выходило.

— Ты не стоишь копейки, думаешь, а? Дешёвая шлюха… Да пока тебя не было, ко мне приходило сто тысяч женщин, одна красивее другой. Они тёрлись об меня своими грудями, они ласкали меня, вертели попками, они носили такое нижнее бельё, что тебе даже не снилось. Но я не трахнул ни одну из них, Наташа. Ни одну.

Она молчала.

— Совали… Совали свои соски мне в рот… Прикидывались моей мамкой, а? А мамка моя та ещё сука, ты знаешь. Мамка моя за границу свалила, знаешь. Свалила и пьёт дорогое бухло с тамошними богатыми шнырями. Мы же такой сучий народ — не можем, чтоб нас не трахали. Не можем, и всё тут. Раньше они к нам милосердно приходили — Наполеон, Гитлер. Приходили и имели нас. А теперь не приходят, ну а мы что — едем к ним туда, чтобы нас продолжали там трахать… Нам нравится, когда они нас трахают… Тебе, Наташа, нравится ведь, когда тебя трахают?

Ксен смачно затянулся сигаретой и хотел со злобы забычковать Наташе в лицо, но передумал, остановился на полпути — и опустил сигарету в пепельницу.

— А я нормальным хочу быть… Не как вы… Не как вы все.

Рута заскулила и начала ходить по кухне. Села перед Ксеном, голову ему на колени положила.

— Что, Рута… Я злой с ней, да? Да, злой… Это во мне накопилось, Рута. Прости. Прости… Я-то на самом деле, ты знаешь… Добрый. Только грустный и потому — злой.

Ксен опустил лицо в сложенные лодочкой руки и провёл ладонями по голове. Почти лысая. А ведь когда-то такой металлюга был. На концерты ходил. Пиво пил по идейным соображениям. Не как сейчас — тупо пить, чтобы пить. А пил, потому что пиво. Потому что молодой. Потому что сила в крови играет, потому что буянить и ломать всё можно. А сейчас — просто. Привычка какая-то, пиво. Пиво, друзья. Всё по привычке. И голова, голова, боль — почти не переставая.

— Голова у меня, Рута, болит.

Толпы людей в чёрном. Люди с длинными волосами, люди с шипами и металлом. Люди металла. В коже и нашивках любимых групп; у каждого — свои, но никаких претензий. Слушай, что хочешь, хоть рок, хоть панк, хоть гранж, хоть джаз — но всё же лучше, конечно, металл. Слушаешь с нами? Ты наш. Наш человек. И не надо больше никаких доказательств.

— Ксен! Ксен, открой пиво!

Женька вылез откуда-то из пьяной массы, с сигаретой в зубах и восторженно жестикулировал поллитровой бутылкой пива.

— Счас, — остановил Ксен сатаниста, объяснявшего ему про Апокалипсис. — Счас буду, погодь.

И подбежал к Женьке. Тот уселся на лужайке и улыбался. Из клуба гремела музыка, на небе светили звёзды, в руках уютно лежало пиво, и казалось, всё, всё ещё будет. Всё будет так, как надо, и никак иначе, потому что Ксен умеет открывать пиво зажигалкой.

— Какой же ты бухой, — захохотал Ксен, выхватив из рук Женьки бутылку. Открыл со щелчком и протянул обратно, но Женька не взял.

— Эту я тебе принёс… Вот, мою тоже открой.

Ксен открыл вторую и сел рядом — не особо всматриваясь в темноту, нет ли там на газоне какашек собачьих или ещё какой грязи. Просто сел. Из толпы металлюг донеслись крики, пьяные, радостные крики… Крики свободы, радости, молодости, и вообще, всего прекрасного в этом мире. Металлисты стояли хаотично, в радиусе тридцати-сорока метров от входа, курили и говорили о жизни. Чувствовали её. Наслаждались ею. Присмотревшись к этой чёрной массе, можно было различить определённую структуру — стояли всё же не в полном хаосе, а кучками по три-четыре, по пять-шесть человек, и в каждой кучке говорили о чём-то своём. Где-то злобно рычали гролом про бензопилу, распиливающую череп полярного медведя-людоеда. Где-то обсуждали преимущества разных гадов и технологии вбивания в подошву гвоздей. Где-то гитару продавали, или покупали, или настраивали, или ломали по пьяни. Где-то о компьютерных игрушках говорили и ролевых играх, где-то об искусстве и вечности. Где-то магию и мистику обсуждали.