– Количеством тут ничего не решишь, – возразил Глеб. – Ты мог бы взять с собой пятьсот стрелков – и потерять триста.

Они стояли вдалеке от полыхающего костра, один на один.

– Голодная грязь, ожившие деревья!.. – прорычал Бранимир. – Да что это за место такое?!

– Гиблое, – ответил Глеб. – Угадай с трех раз, почему его так назвали.

Первоход сунул в угол рта бутовую сигарету и небрежно проговорил:

– Тебе не стоило идти со мной, Бранимир. Я был бы рад отправить вас всех назад, но это невозможно. Теперь у нас один путь – вперед.

Глеб, посчитав разговор законченным, снова отошел к костру.

Некоторое время воевода стоял неподвижно, хмуря брови и усиленно о чем-то размышляя. Кровь его вскипала от злобы, но на широком лице не отображалось ничего, кроме обычной угрюмости.

«Какое это несчастье, что нельзя прикончить заносчивого ходока прямо сейчас, – размышлял Бранимир. – Но можно и нужно сделать его уязвимее. Шелковым Первоход от этого не станет, но спеси у него поубавится».

Мрачно усмехнувшись, воевода взглянул на самого молодого из ратников – такого же широкоплечего, как другие, но с мягкой, почти юношеской бородкой и чистым лбом, на котором еще не обозначилось ни одной морщинки.

– Починок! – позвал его воевода. – Поди-ка сюда! Разговор есть.

Молодой стрелок быстро поднялся с бревна и с готовностью подошел к Бранимиру.

– Слушаю тебя, воевода.

Бранимир окинул молодого воина хмурым, внимательным взглядом и сказал:

– Погибло уже тринадцать твоих товарищей.

– Да, – согласился Починок и сдвинул брови. – Мне жаль, воевода.

– Могло бы погибнуть больше, кабы не доблесть моих воинов.

– Должно быть, так, воевода.

– Ведаешь ли, в чем причина таких потерь?

Починок еще больше нахмурился, подумал и ответил:

– В том, что мы в Гиблом месте, а это самое страшное место на свете.

– Верно, – кивнул Бранимир. – Но дело не только в этом.

– А в чем же еще, воевода?

Бранимир подергал себя пальцами за багровый нос. Быстро глянул на ратника из-под кустистых бровей и сказал:

– Думаю я, парень, что Первоход и его дружок толмач нарочно завели нас в погиблые места. Нешто ты думаешь, что они не знали про голодный ручей и про взбесившиеся деревья?

Починок растерянно пожал плечами.

– Того не ведаю, воевода. Но мне показалось, что они были так же напуганы, как и мы.

Бранимир усмехнулся.

– Конечно, напуганы. Стремясь погубить нас, каждому из них пришлось рискнуть и собственной башкой. Но теперь они совсем не грустят. Ты видел, как спокойны и невозмутимы их лица? Только что не светятся от довольства.

Починок покосился на Глеба и Рамона, сидевших на бревне, чуть в стороне от воинов, и вынужден был согласиться:

– Да. Они и впрямь спокойны.

Воевода тоже покосился на ходока и его друга и мрачно усмехнулся.

– Пусть себе радуются. Недолго им осталось. – Он вновь перевел взгляд на Починка. – Теперь, когда я открыл тебе глаза на правду… ненавидишь ли ты их так же люто, как я?

– Я… не знаю. – Починок сглотнул слюну и виноватым голосом произнес: – Я не слишком умен, воевода. Если что-то нужно сделать, скажи прямо, и я сделаю.

– Что ж, я скажу. – Бранимир прищурил тяжелые веки и проговорил, понизив голос почти до хриплого шепота: – Их двое. И нужно их разлучить.

– Как?

– Догадайся.

Починок наморщил лоб, несколько секунд думал, затем качнул головой и уныло проговорил:

– Прости, воевода, но я не понимаю.

– Есть лишь один способ развести этих двоих, – тихо и спокойно отчеканил Бранимир. – Нужно убить одного, и тогда второй останется один. Понимаешь?

Починок долго таращился на воеводу, не веря собственным ушам. А когда понял, что уши не обманули его, прошептал севшим от изумления голосом:

– Но это… бесчестно.

– Что бесчестно? – сухо осведомился воевода.

– Бить в спину.

Лицо Бранимира потемнело, глаза сверкнули свирепым блеском.

– Когда ты пришел ко мне два года назад, ты сказал, что готов положить за князя жизнь, – тихо пророкотал он. – Было такое?

– Было. Но я…

– Я тогда ответил тебе, что быть княжьим дружинником – это большая обязанность. Для многих неподъемная. Еще я сказал тебе, что многие парни идут в дружину не за тем, чтобы исполнить свой долг перед родиной, а за большими благами. Было такое?