– Уши приятные. И все же носи их молча. У таких говорунов, как ты, они часто отваливаются.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что количество твоих ушей в точности совпадает с количеством моих кинжалов. И когда ты мелешь языком, это совпадение совсем не кажется мне случайным.

Ратник не нашелся, что на это сказать, а Рамон вновь взял свой кусок говядины и запустил в него белые зубы.

Провожатые дозорных увели коней к меже, и дальше путникам предстояло пробираться по лесу пешком. Ратники шли молча, на лицах их, когда они оглядывали темный неприветливый лес, явственно читался страх.

Но идти пока было нетрудно. Шагали в основном по сухому ельнику, огибая непроходимые заросли низких березок. Зеленовато-рыжий мох под елями был мягок и густ. В вершинах шумел ветер.

Солнце медленно клонилось к западу, и путники, отмахав пешком много верст, начали уставать. Наконец Глеб сделал знак остановиться.

– Передохните малость, и потом двинемся дальше, – сказал он. – Часа через два разобьем лагерь и заночуем.

– Я чай, в Гиблом месте опасно ночевать, – негромко проговорил один из стрелков.

– Не опаснее, чем на передовой, – небрежно ответил Глеб.

– Слышь-ка, Первоход, а у тебя есть все эти хитрые вещи, которыми пользуются ходоки? – поинтересовался второй.

– Вы о чудных вещах?

– Угу.

– Кое-какие есть. Но мало. Да и бестолковые они.

Ратники заоглядывались друг на друга и удивленно зароптали. В их представлении «ходоки в места погиблые» были какими-то сверхлюдьми, в карманах у которых всегда имелись чудодейственные амулеты на все случаи жизни. Узнать, что это не так, им было неприятно.

Глеб, заметив их беспокойство, усмехнулся.

– Зачем вам чудные вещи, парни? У вас ведь есть мушкеты. Разве они не делают вас непобедимыми?

Ратники помрачнели. Выглядели они уставшими и ошеломленными, и Глеб решил их не доставать. Повернувшись к чащобе, оставшейся за спиной, он наткнулся на Рамона. Итальянец тоже выглядел неважно. Бледность еще не сошла с его лица, а в глазах застыли страх и тревога. Глебу это не понравилось. Рамон был его единственной опорой в этом жутком месте, и он не хотел, чтобы толмач свалился в какой-нибудь овраг с сердечным приступом.

– Ну как, Первоход? – спросил Рамон напряженным голосом. – Ты что-нибудь чувствуешь?

Глеб прислушался к себе и кивнул.

– Да.

Рамон слегка побледнел и уточнил, перейдя на хриплый шепот:

– И что именно?

– Что хочу отлить, – спокойно ответил Глеб.

Толмач нахмурился.

– Первоход, я…

Глеб засмеялся и хлопнул Рамона по плечу.

– Ну же, толмач, не будь так серьезен. Вынь кол из задницы. Хлопуши на тебя нет!

При мысли об их общем друге, вечно голодном здоровяке Хлопуше, Рамон улыбнулся.

– Да уж, – сказал он. – Хлопуша был бы здесь весьма кстати. Интересно, где он теперь и что делает?

– На первый вопрос я тебе ответить не могу, а вот на второй знаю точный ответ. Хлопуша сейчас ест.

Глеб засмеялся, снова хлопнул Рамона по плечу и пошел к кустам. Он видел, какими глазами смотрят на него ратники, и понимал, как должны они его ненавидеть, но ничего не мог с собой поделать. Чувствовал он себя великолепно. Должно быть, в суждениях людей о том, что ходоки – пасынки Гиблого места, была доля истины. Здесь, в гиблой чащобе, Первоход явственно ощущал, как силы быстро возвращаются к нему.

А что до погибших ратников… Находясь в Гиблом месте, нельзя ни о чем сожалеть. Глеб знал лишь один рецепт, помогающий уцелеть: не думать ни о смерти, ни о возвращении, а просто идти вперед, уничтожая любого, кто встанет на пути. Отступишь хоть на шаг назад, поколеблешься хоть на миг – и считай, что ты уже труп.

Отдохнув и слегка подкрепившись, ратники зашагали споро и торопливо, стараясь пройти как можно больше до того, как ночная тьма опустится на лес.

Тревога за собственную жизнь вытеснила из голов ратников мысли о погибших товарищах. Теперь они старались не думать о плохом и были озабочены лишь одной мыслью – выжить.

Лес становился все заболоченнее. Черный бурелом завалил топь, и пробираться по нему было трудно. Некоторые стволы уже иструхлявились, а другие еще обманчиво сохраняли округлую форму, однако под тяжестью сапога тут же рассыпались, и тогда ноги путешественников увязали в чавкающей трясине.

Незадолго до заката стало посуше. Пройдя еще полторы версты, путники вышли к ручью. Глеб велел всем остановиться. Подойдя к ручью, он ополоснул в воде облепленные вязкой грязью сапоги. Толмач, Бранимир и ратники последовали его примеру.