Ферман визгливо засмеялся.

— Нет. У меня есть Пембрук-Холл.

Он приподнялся и попытался ударить меня измазанным в блевотине полотенцем. Я шагнул назад, уходя от удара, а потом ухватил Фермана за грудки и встряхнул.

— Ничего подобного! Нет у тебя ничего!

Ферман кивнул. Дыхание у него стало еще гаже, чем прежде.

— Ты да я, Боддеккер, мы с тобой вместе увязли. Летим вдвоем — и с этого гребаного цеппелина назад пути нет. Можно сказать, китайские близнецы.

Я впечатал его в стену и от всей души врезал справа.

— Сиамские, — поправил я, нанося новый удар. — Вот тебе за ночь нашего знакомства. — И снова. — А вот за Нормана Дрейна. — И снова. — За Гарольда Болла. — И снова. — За Ранча Ле Роя. — Снова. — За Чарли Анджелеса. И за Сильвестр…

Я плюнул ему в лицо, еще раз врезал в солнечное сплетение и швырнул через комнату, с наслаждением увидев, как Ферман скорчился лицом вниз, пытаясь свернуться в позе зародыша.

— Ты не можешь меня убить, — прохрипел он. Из-под многих слоев тряпок голос звучал сдавленно и невнятно.

— А ты посмотри, как я буду это делать, — пообещал я.

— Мы Дьяволы. Публика тебя растерзает. Ты не протянешь даже столько, чтобы попасть в Буффало. Тебя вздернут прямо посередке гребаного Парка. На этот раз ты не на той стороне закона, Боддеккер.

— А знаешь, — произнес я, — в этом есть восхитительная ирония, хотя сомневаюсь, что ты сейчас способен ее оценить.

Не знаю, слышал ли он меня, скуля и заходясь кашлем.

— Все эти уличные схватки, в которых ты уцелел, драки с полицией…

Стоя над Ферманом, я осторожно перевернул его мыском ботинка с живота на спину.

— Ты пережил все это, а вот теперь будешь забит насмерть хилым бумагомаракой с Мэдисон-авеню, который в жизни не видел настоящей потасовки. Умереть можно со смеху, тебе не кажется?

Ферман ухватил меня за ногу. Я той же самой ногой врезал ему по ребрам, и он отвалился. А в следующий миг я сам упал рядом с ним на колени и начал душить, что было сил сжимая ненавистную шею. Кожа Фермана обжигала мне ладони. Упоительное ощущение!

Он вскинул руки в жалкой попытке разжать мою хватку, однако похмелье, ломка, недосып и неправильное питание свели все старания к нулю. Я сжал руки сильнее. Из горла у него вырвалось короткое бульканье.

— Вот что ощущали твои жертвы, Ферман. Бессилие и беспомощность. Но ведь с другими, с сильными и способными постоять за себя, ты и не связывался, верно?

Губы Фермана начали затекать синевой подступающей смерти. Глаза вылезали из орбит, белки залились кровью. Внутри меня словно что-то взорвалось — что-то, давным-давно похороненное и забытое в далеком прошлом. Тот странный феномен, который сделал «Лучи смерти» и «Кошкам конец» хитами в дни моего детства, — та самая, присущая всем детям струнка жестокости, что находит странное удовольствие в чужих страданиях. Именно она подсказала мне: удушить его мало. Слишком уж легко — все равно что наставить на муравьишку перекрестие отлаженной пластиковой линзы. Мне надо было растянуть процесс, продлить его, заставить Фермана претерпеть муки тысячи чистилищ.

Размозжить его голову о стену, волочь по полу, пока осколки стекла не вопьются в тело, сунуть головой под воду, обжечь руки на плите, взять эту вот сломанную ножку стула и переламывать кости, начиная с ног и все выше, выше, выше, пока не переломаешь…

— Каждую косточку твоего тела, — выпалил я.

Понимание омыло меня точно ведро ледяной воды. Похолодев, я разжал руки на горле Фермана. К моему ужасу, я понял суть его обычных угроз. Понял, почему для него было так важно хвастать тем, что он переломает жертве каждую косточку. Дело было вовсе не в том, чтобы заставить жертву страдать. Совсем не в том.

А в том, что от этого тебе становилось хорошо… Невероятно хорошо.

Ферман откинул голову назад и заскулил. Я слез с него и слепо кружил по комнате, пока не перестал дрожать. Он снова зашелся в приступе кашля и перевернулся на бок, злобно следя за мной мутными, покрасневшими глазами. А когда заговорил, с губ у него слетел едва различимый хрип:

— Ну что — слабо?

— Слабо, — сказал я.

Он надул щеки и презрительно цокнул языком.

— Нет, — возразил я. — Я тебя уделал. Ты был мертв. И не забывай об этом. Я подарил тебе жизнь, Ферман. Теперь мы квиты.

Он продолжал цокать языком. Цок-цок-цок.

— Я провел две минуты, глядя на мир твоими глазами, — сказал я. — И мне не понравилось то, что я увидел. Я не жду, что ты поймешь, Ферман, так что даже и не пытайся.

Цок-цок-цок

Я поднял с пола рубашку и вытер лицо и ладони от пота. А уходя, бросил ее в лицо Ферману. Он перестал цокать.

— Ты бы умылся, — посоветовал я. — Завтра большой день. Ты представляешь «Операцию „Чистая тарелка“».

И не спеша, с достоинством вышел из комнаты.