А пока надо попробовать повернуть время вспять. Я хватаюсь за часовую стрелку, еще теплую от крови, и рывком поворачиваю ее в обратном направлении.

Мои шестеренки скрипят, боль становится невыносимой. Но результат нулевой. Я слышу крики, они несутся снизу, со двора. Джо зажимает рукой правый глаз. Я слегка приободряюсь, слыша его жалобный собачий скулеж.

В дело вмешивается учитель, и я слышу, как ребята наперебой обвиняют меня. Их глаза обшаривают двор, точно радары. Я в панике скатываюсь с крыши на первое попавшееся дерево и, ободрав руки о сучья, грохаюсь наземь. От избытка адреналина я лечу как на крыльях; никогда еще ноги так быстро не несли меня на вершину холма.

— Ну, как там, в школе, все прошло хорошо? — спрашивает Мадлен, раскладывая покупки в кухонном шкафу.

— И да и нет, — бормочу я, дрожа от страха.

Она оборачивается, видит искореженную часовую стрелку и устремляет на меня суровый осуждающий взгляд:

— Ты опять видел маленькую певицу, не так ли? В прошлый раз, когда ты слушал ее пение, ты тоже пришел домой с изувеченным сердцем.

Мадлен говорит так, будто я продырявил парадные башмаки, играя в футбол.

Пока она орудует своими хитрыми инструментами, выправляя мою стрелку, я начинаю рассказывать ей о нашей схватке. При одном воспоминании об этом побоище мое сердце колотится как сумасшедшее.

— Ох, глупый мальчишка, что же ты натворил!

— А можно вернуться назад во времени, если открутить стрелки в обратную сторону?

— Нет, нельзя; ты только повредишь себе шестеренки, и это будет очень-очень больно, но ничего не изменит. Никому не дано вернуться к совершенным поступкам, даже с часами в сердце.

Я был готов к суровому наказанию за погубленный глаз Джо. Но Мадлен тщетно пытается изобразить гнев, ей это плохо удается. И если голос ее дрожит, то скорее от тревоги, нежели от ярости. Похоже, то, что я влюбился, кажется ей более страшным преступлением, чем то, что я выколол глаз хаму-однокласснику.

— «Oh When the Saints», — внезапно раздается на кухне, и в дверях появляется Артур; этот приход в столь поздний час совсем не в его привычках.

— Сюда, на холм, поднимается отряд полицейских, и вид у них крайне решительный, — запыхавшись, докладывает он.

— Я должен бежать, это за мной, из-за Джо!

Я задыхаюсь, меня обуревают самые противоречивые чувства: лучезарная надежда отыскать маленькую певицу смешивается со страхом услышать биение собственного сердца за тюремной решеткой. Но все это тонет в нахлынувшей печали: со мной больше не будет Артура, Анны, Луны, а главное, самое главное, — не будет Мадлен.

За мою жизнь мне еще случится встретить несколько грустных взглядов, однако тот, что устремила на меня Мадлен в эту минуту, выражал такую жгучую скорбь, какой мне никогда уже не увидеть.

— Артур, разыщи-ка Анну с Луной и попробуй найти свободный фиакр. Джек должен срочно покинуть город. А я останусь тут и встречу полицейских…

Артур бросается за порог, в ночную тьму, стараясь как можно быстрей спуститься своей ковыляющей походкой к подножию холма.

— Я соберу тебе кое-какие вещи, ты должен исчезнуть через десять минут, не позже.

— А что ты им скажешь?

— Что ты не вернулся из школы. А через несколько дней объявлю, что ты пропал. Пройдет какое-то время, тебя зачислят в покойники, и тогда Артур поможет мне вырыть могилку под твоим любимым деревом, рядом с Куннилингусом.

— Кого же вы положите в гроб?

— Никакого гроба не будет, просто прибьем к дереву табличку с эпитафией. Полиция проверять не станет. Вот как полезно слыть колдуньей — по крайней мере никто не посмеет копаться в моих могилах.

Мадлен укладывает мне в саквояж кое-что из одежки и несколько банок со своими слезами. Я даже не знаю, чем ей помочь. Можно было бы сказать на прощанье что-то важное или самому сложить свои вещи, но я торчу посреди кухни как гвоздь, вбитый в пол.

Мадлен прячет в карман моего редингота дубликат ключика от сердца, чтобы я мог заводить его при любых обстоятельствах. Потом запихивает в саквояж несколько свежих блинов, завернутых в коричневую вощеную бумагу, и сует книжки в карманы моих брюк.

— Я не собираюсь таскать с собой столько барахла!

Это я хорохорюсь, изображая из себя взрослого, даром что ее хлопоты трогают меня до глубины души. Вместо ответа мне достается ее фирменная улыбка, в которой сквозит непонятная грусть. В любых ситуациях, от самых комичных до самых драматических, она непременно готовит что-нибудь съестное.