Я стараюсь писать коротко, чтобы пернатому почтальону легче было доставить мое послание. Очень уж мне хочется скорей получить ответ с новостями из дома. Обмотав листочек вокруг лапки голубя, я запускаю его в парижское небо. Он взлетает как-то неуклюже, боком. Думаю, это вина Луны: она решила сделать ему оригинальную стрижку перьев к началу любовного сезона и вдобавок выбрила с обеих сторон головку; в результате он стал походить на крылатую щетку для унитаза. Меня берет сомнение, не лучше ли было бы воспользоваться обычной почтой.

Итак, перед тем как ехать дальше, мне нужно отыскать хорошего часовщика. Со времени моего отъезда сердце у меня скрипит ненормально громко. Я хочу, чтобы его основательно отрегулировали: ведь мне предстоит найти маленькую певицу. Я просто обязан выполнить наказ Мадлен. И вот я звоню в дверь часовщика на бульваре Сен-Жермен. Пожилой, безупречно одетый господин спрашивает, что мне угодно.

— Починить часы…

— Они при вас?

— Да!

И я расстегиваю пиджак, а за ним рубашку.

— Я не врач, — сухо говорит он.

— А вы не могли бы взглянуть… ну хотя бы проверить, на месте ли все шестеренки?

— Я не врач, ты слышишь, я не врач!

Тон у него довольно-таки пренебрежительный, я же со своей стороны пытаюсь сохранять спокойствие. Он глядит на мои часы так, словно я предъявил ему какую-то мерзость.

— Я знаю, что вы не врач! Но это самые обыкновенные часы, их просто нужно иногда регулировать, чтобы они хорошо работали…

— Часы — это механическое устройство для измерения времени, и ничего более. Убирайся отсюда, дьявольское отродье! Прочь, или я вызову полицию!

Значит, снова все повторяется — совсем как в школе и с молодыми нарядными супружескими парами. И хотя мне давно знакомо это ощущение несправедливости, я никогда к нему не привыкну. Напротив, чем я старше, тем оно острее. В конце концов, это всего лишь дурацкие деревянные ходики — несколько шестеренок, позволяющих биться моему сердцу, и больше ничего!

У входа в часовую мастерскую красуются старинные металлические часы, украшенные множеством вычурных завитушек. Они напоминают своего владельца — так некоторые собаки бывают похожи на своих хозяев. Подойдя к двери, я наношу им мощный удар ногой, который сделал бы честь футболисту-профи. Часы кренятся набок, маятник с размаху бьется о стенки корпуса. В тот миг, когда я выбегаю на бульвар Сен-Жермен, за моей спиной слышится звон разбитого стекла. Просто удивительно, как этот звук облегчает мне душу!

Второй часовщик, лысый толстяк лет пятидесяти, проявляет большее понимание.

— Тебе нужно обратиться к господину Мельесу. [10] Он иллюзионист и большой выдумщик; я уверен, малыш, что он гораздо лучше меня сможет отрегулировать твою механику.

— Но мне требуется часовщик, а не фокусник!

— Некоторые часовщики бывают немножко фокусниками, а этот фокусник — немножко часовщик, как Робер-Уден, [11] у которого, кстати, Мельес купил театр, — говорит он с хитроватый усмешкой. — Сходи к нему и сошлись на меня, я уверен, что уж он-то быстро тебя починит.

Не могу понять, отчего этот добродушный господин не желает заняться мною лично, но его отношение к моим передрягам само по себе утешительно. Кроме того, меня воодушевляет перспектива знакомства с фокусником, который по совместительству еще и часовщик. Наверняка этот человек похож на Мадлен, а может, и вовсе окажется ее родственником.

Я перехожу на другой берег Сены; у меня дух захватывает при виде стройного силуэта огромного собора, а также пышных турнюров и шиньонов проходящих дам; я так верчу головой, что шея ноет. Этот город, с его булыжными мостовыми и белым куполом Сакре-Кёр на вершине холма, напоминает свадебный торт. Наконец добираюсь до Итальянского бульвара, где расположен знаменитый театр. Молодой человек, усатый, с живыми глазами, отворяет мне дверь.

— Здесь проживает фокусник?

— Который? — отвечает он вопросом на вопрос, словно загадку загадывает.

— Тот, кого зовут Жорж Мельес.

— Это я самый и есть.

Он двигается как автомат, его жесты резки и в то же время грациозны. Говорит он быстро, и его руки, словно пара восклицательных знаков, подчеркивают каждое слово. Но когда я выкладываю свою историю, он слушает очень внимательно. Особенно его заинтересовал мой вывод:

— Даже если эти часы служат мне сердцем, их отладка, о которой я вас прошу, не выходит за рамки обычной работы часовщика.

Часовщик, он же фокусник, открывает циферблат, обследует меня с помощью приборчика, позволяющего разглядеть мельчайшие детали, и умиляется так, словно перед его внутренним взором проходит собственное детство. Приведя в действие механизм, включающий кукушку, он выражает восхищение работой Мадлен.

— Но как это ты ухитрился погнуть часовую стрелку?

— Дело в том, что я влюблен, но ничего не смыслю в любви. И поэтому легко впадаю в гнев, ввязываюсь в драки, а иногда пытаюсь даже ускорить или задержать ход времени. Сильно я ее повредил?