— Мороженого?

Бармен улыбнулся ей через силу. Ему было плохо после вчерашнего. Он был бледный, потный и шумно дышал.

— У тебя такой вид, будто ты упырь, а не оборотень, — сказала Рени.

Вера невесело хохотнул.

— Знаешь, как превращение по печени бьет? Я еще неделю буду выдыхать ваши танцы. И аллохолом запивать. А твой как?

— Уехал, — сказала Рени.

— Да ну, — хмыкнул вервольф. — Вот так просто взял и уехал? Выполнять долг перед заказчиком? Крутой дальнобойщик.

— Не ерничай, — попросила Береника. — Тебе не идет. Ты же знаешь, с ним ничего не бывает просто. Когда он берет себе новую душу, он забывает почти всё из прежнего. Иногда даже не помнит, жена я ему или вчерашняя знакомая. Потом вспоминает, конечно, но не сразу.

— Знаю, — Вера ссутулился. — Извини. Тим мне понравился.

— Мне тоже, — тихо сказала девушка. — Но это понятно. Все его души чем-то схожи. Он притягивает себе подобных. Или… это я притягиваю их…

Она закусила губу. Бармен пододвинул к ней вазочку с подтаявшим мороженым.

— Ты не можешь изменить его природу, — сказал он. — Или свою. Никто из нас этого не может.

— И еще у него ранен бок, — вздохнула Рени. — Ножом. Будь моя воля, я бы его не отпустила. Но…

— Дорога прежде всего, — понимающе кивнул Вера. — Наверное, я тоже когда-нибудь уйду. Но пока держусь. Потому что боюсь не вернуться.

— Вернешься, — дернула плечиком Рени. — Если будет, к кому возвращаться. Уж это я знаю.

Они замолчали. Билась об стекло, сердито жужжала большая муха. Вера выбрался из-за стойки, распахнул окно, выпустил муху, впустил ветер.

…Стрелка спидометра дрожала на ста двадцати. Дружелюбно гудел мотор. Хорошо жить, когда любишь свою работу. Он сильно сжал руки на руле, ощутил ладонями и пальцами ребристый шершавый пластик. Кольцо на правой руке больно врезалось в палец. На правой? Ну да, все правильно. Он усмехнулся. Любимая женщина ждет его. Дорога зовет вперед.

Одному в кабине бывает скучновато, но можно включить радио. Жаль, что нынче не принято брать попутчиков, он бы рискнул. Не рассказывать же истории самому себе. Хотя ему есть что рассказать. Кем он только ни бывал на своем веку… Проездом по жизни, он любил чувствовать себя чужаком.

Вечный бродяга ветер.

Иллюстрация Игоря ТАРАЧКОВА

Храп в купе стих только под утро. Пока Лена и Нина пили чай в пыльной щели между дерматиновыми полками, попутчик спал тихо, как младенец, и казался вполне довольным жизнью. В половине восьмого утра Лена и Нина вышли на асфальтовую ленту перрона, растрескавшегося и мокрого. Одинокий носильщик попытался навязать свои услуги, а когда это не удалось, просто пошел следом, и железная телега его грохотала, будто катафалк. Сумерки растворились, обнажив далекий лес, здание вокзальчика и площадку с желтым автобусом; на боку автобуса краснела большая, наполовину ободранная наклейка: «Загоровск — город живого дерева!».

— Спят же с ним какие-то бабы, — бормотала Лена себе под нос. — Храпит, и храпит, и хрюкает… Вот же, за всю ночь даже не задремала, башка раскалывается…

Нина молча протянула ей таблетку баралгина, вторую, поморщившись, проглотила сама.

Желтый автобус шел из пункта А в пункт Б почти час. Выгрузив чемодан на автовокзале, Лена с прищуром огляделась:

— Здравствуй, город Задрипанск!

Двое-трое прохожих обернулись на эти ее слова, обменялись взглядами и пошли дальше.

Лена ненавидела все командировки, кроме заграничных. В город Загоровск она отказывалась ехать категорически. Еще вчера.

— Зато здесь легко дышится, — осторожно заметила Нина.

Ответом был взгляд, означавший: «Я презираю твой фальшивый оптимизм».

Лена переживала личный кризис: до вчерашнего дня она была уверена, что связь с шефом дает ей особые права и возвышает над презренным бытом; вчера за два часа до поезда шеф объяснил ей, кто она такая и чего стоит. «Не поедешь, куда посылает фирма, пойдешь, куда пошлю я». Шеф был зол и говорил громче, чем требовалось, поэтому не было человека в офисе, который не знал бы точного содержания их с Леной беседы.

Молча, волоча за собой чемоданы на колесиках, они прошли к городской гостинице. В холле их встретил густой запах маленького заведения, побывавшего на своем веку и советской гостиницей, и рабочим общежитием, и отелем для так называемого среднего класса. До сих пор гостиница пыталась держать марку: большой букет гладиолусов помещался на столе посреди холла, слежавшийся запах сигаретного дыма был сдобрен неплохими духами, и вместо ключей с тяжеленными стальными грушами Лена и Нина получили на руки пластиковые карты. Администратор, тощая девчонка, улыбалась немного через силу.