Шрифт:
На второй – мальчик лет четырнадцати. Он снят в профиль, и одна нога его стоит на бетонном блоке. Слева и справа от него – яркие щиты, желтый и голубой. Краска уже облупилась, ее чешуйки завиваются робкими кудряшками, под краской – ржавчина. Мальчик смотрит вдаль, меж щитами.
Мы беседуем. Сначала задаю дежурные вопросы: об общей идее выставки, о творческой биографии: халтурю, пользуюсь камерой, как записной книжкой, потому что все эти синхроны пойдут в корзину. А потом, увидев, что моя героиня забыла про микрофон, начинаю просто беседовать.
– Такие удивительные фотографии,– говорю я.– Яблоки в снегу. Как это?
Она оживает, расплывается в улыбке, говорит:
– Это у меня на даче, в сентябре. Вдруг выпал снег, представляете? Вышло солнце, и он пролежал всего несколько минут, я едва успела сделать пять кадров. Вот так...
– А мальчик?
– Это мой сын.
– Сын?
– А что? Почему вы удивляетесь?
– Нет, просто потому, что фотография грустная.
Она ошарашена:
– Почему же грустная?
– Ржавчина, краска облезает...
Микрофон перестает летать от лица к лицу. Мне хочется просто поговорить, но я вспоминаю о камере и вновь оживляю микрофон.
– Разве так это смотрится? Я видела совсем не так. Мне казалось, он смотрит куда-то вдаль, вглубь, на будущую дорогу. Краски яркие – надежда...
Инна говорит и говорит, рассказывает про одно, другое, третье. Ей интересно, она все время спрашивает: «А вам как показалось? А что вы думаете?» Я отвечаю. Давно уже набраны синхроны, и я махнула Сеньке, чтобы он больше не писал. Краем глаза вижу: снимает перебивки.
Сматываю шнуры, записываю в блокнот фамилию художницы – по буквам, чтобы не перепутать.
А Инна и Анна Владимировна, поглядывая на меня, говорят обо мне.
– Надо же,– говорит Инна,– я и не знала, что наши журналисты могут задавать такие вопросы.
Я улыбаюсь.
– Они,– отвечает Анна Владимировна,– все могут.
Очаровательная женщина.
– Не знаю,– Инна в сомнении кривит рот,– обычно вопросы одни и те же. Дурацкие, по шаблону.
Сначала чувствую гордость. Потом думаю: зато, наверное, люди, которые не могут задавать вопросы о фотовыставке, знают, как зовут Карелина. А что делать? Так и ездим. Не туда, куда надо.
Приезжаю в офис, и мне радостно: два сюжета, оба отсняты. Написать, дождаться Леху и домой. Сказка.
Переставляю сумку и вдруг:
– Что у тебя с сумкой? – спрашивает Лиза.
– А что?
– Ты посмотри!
Поворачиваю сумку и – холодок в животе – вижу тонкий надрез, белое исподнее подкладки. Растерянно смотрю на Лизу, она, так же растерянно – на меня.
– Смотри, что пропало,– робко предлагает она.
Ныряю внутрь. Кошелек на месте, телефон – здесь, ключи тоже.
– Все цело.
– Слава богу! – Она, кажется, рада не меньше меня.
– В троллейбусе,– предполагаю я.
Она кивает.
– Порезали, а украсть – не успели.
– Наверное,– соглашается Лиза.
Но что-то меня беспокоит. Я достаю из сумки все, перебираю раз за разом, пересчитываю: кошелек, телефон, ключи, косметичка, блокнот, три ручки, упаковка салфеток... Чего-то не хватает. Чего же? И тут я понимаю: нет кассеты.
Растерянно оборачиваюсь на Лизу:
– Лиза, кассета пропала.
– Кассета?
– Да, моя кассета, рабочая... Пропала.
– Пропала? – Захар входит в кабинет.– Кассета?
Я киваю, стараюсь не смотреть на Захара.
– Как это – пропала? – Голос его грозен, он подходит ко мне вплотную. Лиза приходит на выручку:
– Захар, у нее в троллейбусе порезали сумку. Вынули кассету, остальное, слава богу, не успели.
– Я вам сколько раз говорил...
– Ну Захар...
– Я вам сколько раз говорил: не таскайте кассеты в сумках! Говорил?!
– А где мне еще ее носить? Где, Захар? – Во мне закипает возмущение.
Захар важно, вразвалочку, подходит к редакторскому столу и демонстративно выдвигает ящик:
– Вот. Кладете сюда. Закрываете,– ящик, шурша колесиками, въезжает внутрь,– и она тут лежит. Да?
– Нет.– Лиза встает перед Захаром, упирает руки в бока, и нежное шуршание пропадает из ее голоса.– Захар, они маленькие. Когда работали на бете, все лежало здесь. Сейчас один возьмет кассету, все барахло в ящике разворошит, второй возьмет, а у третьего – зароется в бумагах, у четвертого – завалится за ящик. И что? Нервы сплошные, пока найдешь. Вот так.