Леха поглядывает на меня с опаской: ждет, что я стану защищать оператора. А я вдруг, неожиданно даже для себя самой, говорю:

– Охренеть! Руки бы за такое отрывала!

Леха смотрит на меня с изумлением:

– Да ладно...– тянет он,– сейчас поколдуем.

Леха открывает окошко с эффектами и зеркально разворачивает нужные кадры. Лица стариков при этом принимают немного странное выражение, но тут уж ничего не поделаешь. Мне даже нравятся такие фокусы, я смотрю на это с интересом. Единственное, чего не исправишь,– отсутствия общих планов, и один-единственный имеющийся мы повторяем трижды.

Пока Леха клеит, я смотрю текст.

– Знаешь,– говорю я,– можно убрать кусок начитки.

– Зачем? – спрашивает он.

– Чтобы видеоряда хватило.

– Хватит. Я на финал два плана прикопал.

Мы уже мирно беседуем, и тут в дверь заглядывает Дима. Я оглядываюсь только для того, чтобы убедиться, что пришел именно он, и снова смотрю на монитор.

Дима подходит, кладет ладони мне на плечи и слегка прижимается ко мне. Он так нежен, что какое-то мгновение я чувствую себя счастливой, но инстинкт самосохранения берет верх.

– Как дела? – спрашивает Дима.

– Это что? – Я говорю резко, словно тычу носом в лужу невоспитанного щенка.

– Где? – Он теряется от моего тона и от неожиданного вопроса.

– Вот это.– Мой палец показывает на экран.– Ты считаешь, это видеоряд?

– Конечно...– Он не понимает, о чем я.– А что?

– Да руки бы отрывала!

– За что?! – Его ладони больше не лежат у меня на плечах, Дима отступает назад.

– Ты смотри, как ты наснимал! Леш, покажи ему.

Леха двигает мышкой неохотно: ему неприятно, что я втягиваю его в скандал, тем более что обычно Дима снимает вполне сносно, а иногда даже очень хорошо.

– Смотри,– выговариваю я,– у тебя почему вот этот дедушка сидит и сам на себя смотрит? Что это за фокусы? Где тетка, которая с ними говорила? Кого они слушают?

– Была... Я снимал...– вяло отбивается Дима.

– Была,– киваю я.– Один план. Один! И что мне с ним делать? А где общие планы?

– Их что, вообще нет?

Я не смотрю на Диму, но по голосу слышу – ему стыдно, и что-то похожее на сочувствие пробуждается в моей душе, но страх и воспоминание о разрезанной сумке берут верх.

– Есть. Один!

– Ребят,– тянет Дима, извиняясь,– простите, ну бывает. Сами смотрите: комнатка крохотная, народу всего шестеро человек... Оксан, я думал, ты в крайнем случае архив найдешь...

– А меня не мог спросить, собираюсь я искать архив или нет?

– Ну прости. Там так тесно было, что я не знал, куда встать.

– На то ты и оператор, чтобы знать, куда встать! Как мямля: не знал, не знал...

Хлопает дверь. Данкин возмущенный голос за стеной:

– Димон, ты чего?! Все двери повышибаешь!

Леха ничего не говорит, но я знаю, что он хотел бы сказать. Молча и быстро он накидывает кадры на таймлайн, подписывает титры и говорит:

– Все. Свободна. Давай следующую.

Я собираюсь уходить. Возвращаясь из туалета, слышу разговор из-за приоткрытой двери «Новостей». Задумчивая Лиза спрашивает:

– Интересно, а почему все-таки Ларисик написала «жил»? Он же здесь не жил.

– Так он здесь и не работал,– тихо язвит Надька, и три выдоха-усмешки слетают с их губ. Я захожу в кабинет. Все заняты своими делами. Я знаю, будь Эдик жив, они бы смеялись в голос за его спиной.

Одеваюсь и думаю: в самом деле, Эдик ведь был уникален, он умудрялся не работать, будучи редактором «Новостей». Смотрю на Данку: да, конечно, у нее, как и у каждого из нас, бывают периоды вынужденного безделья. Наша работа вопиюще неравномерна. Каждое утро она вздыхает над списком сюжетов, пишет в столбик цифры один, два, три и так далее, до восьми. Но строчки напротив цифр заполняются медленно. Данка звонит и звонит, спрашивает и спрашивает, выясняет и выясняет, и никак не может найти новостей, и ноет, что указательный палец ее правой руки уже мускулист. А потом, когда разблюдовка наполнена и выпуск расписан, начинают созревать первые сюжеты. Данка слушает, редактирует, собирает подводки, строки анонсов, краткие варианты сюжетов для ночного выпуска, и опять звонит, звонит, звонит – ищет героев для прямых эфиров...

Эдик звонил редко. Его устраивало то количество сюжетов, которое получалось само собой, даже если кто-то из журналистов оставался без работы.

Данка каждый день пытается найти каждому сюжет и устную, чтобы гонорары в конце месяца были нормальными.

Эдик заботился только о своих гонорарах и суетился только ради собственных денег. Он ел, пил, курил, раскладывал пасьянсы, разгадывал кроссворды. Таким я его и запомнила: спина согнута колесом, нос нависает над столом, глаза смотрят словно бы внутрь себя.