Сюжет про куклы – легкий и приятный, и только одна мысль омрачает это утро: вдруг мне придется ехать с Димой?

Выхожу из подъезда и – раз! – кто-то хватает меня за рукав. Выдергиваю руку, оборачиваюсь: он.

Я уже не боюсь его: такое ощущение, что вчера перебоялась на всю жизнь.

– Ты что? – спрашиваю я.

– Хочу проводить тебя на работу,– отвечает он и достает из пачки сигарету, но не прикуривает, так и держит в руках.

– На машине со мной,– продолжает он,– ты, как я понимаю, не поедешь?

Я пожимаю плечами.

– Ладно,– он не уговаривает, словно все уже для себя решил,– поехали на троллейбусе.

Мы идем к остановке.

– Что случилось? – спрашивает он, в голосе его тоска, усталость и злость.– Оксана...

– Мне порезали сумку.

Дима останавливается и смотрит на меня недоуменно.

– В троллейбусе мне порезали сумку. Позавчера,– поясняю я.

– Как порезали? – Он все еще не понимает.– Карманники?

– Видимо, нет. Телефон и деньги на месте.

– Но что-то пропало? Или нет?

– Пропало.

– Что?

– Моя кассета. Та, где первые девять минут – Эдикова запись.

– Ты думаешь, сумку резали ради нее?

– А как же иначе?

– Ну, может быть, хотели украсть кошелек, но не успели, а кассета выпала сама, случайно?

Я вздыхаю и отворачиваюсь: ложь, в каждом его слове – ложь. К остановке подходит троллейбус. Я собираюсь бежать, чтобы успеть на него, но Дима хватает меня за плечи.

– Стой,– говорит он.– Ты думаешь, что я украл кассету? Ты боишься меня?! Но почему, Оксанка? Зачем она мне?

– Я не знаю,– отвечаю я.– Я же не знаю, что за документы на ней были сняты. Ты не объяснил. Вот потому я и не представляю, зачем она могла бы тебе понадобиться. Но разве я могу думать иначе, если единственный человек, который накануне узнал о записи,– ты. И ты знал, на чем я езжу на работу. И ты...

– И я,– Дима зол, как черт,– мог затереть эту запись в любой момент, на любой съемке, и еще сказал бы, что ты сама не выставила кассету.

Я теряюсь, но ненадолго.

– А вдруг,– понимаю я,– тебе самому нужны эти документы? И совсем не надо, чтобы запись исчезала.

Дима тоже растерян, но тоже быстро находится:

– Но как я мог резать сумку позавчера, если позавчера с самого утра сидел в офисе с Кожевниковой? Ты вспомни: ты пришла, а я уже уезжал на съемку, и сумка моя была собрана. Сама посуди, мог ли я ехать с тобой в одном троллейбусе, а потом обогнать и успеть собраться на съемку, пока ты поднималась по лестнице?

Я с сомнением качаю головой:

– Наверное, не мог...

– Вот! – Дима торжествует.– И это даже не главное. Спроси у Кожевниковой: мы с ней после утреннего эфира писали в студии актера для рекламного ролика, и я никуда не выходил минут, наверное, сорок. Приедешь в офис, спустись в рекламу и спроси!

Мне стыдно так, как никогда не бывало в жизни, а Дима рад. Хочется сказать ему что-то, извиниться, но я не успеваю: звонит телефон. В трубке – Данкин голос:

– Ксюх? Ты где? Ты в курсе, что тебе уже надо выезжать?

– Даночка, прости, пожалуйста! Понимаешь, тут авария, троллейбусы стоят, маршрутки – битком. Я пешком иду.

– Как хочешь, но времени на съемку у тебя все меньше и меньше. Сама будешь выкручиваться, поняла?

– Поняла. Конечно, выкручусь.

– Жду,– и она кладет трубку.

– Данка,– объясняю я Диме.

– Я понял.

– Ты не знаешь, кто со мной в куклы?

– Знаю. Я.

– Димка, ты меня простишь?

Он кивает и тихонько целует меня в губы. Его поцелуй, пахнущий сигаретами, снова сладок.

Подходит полупустой троллейбус, и мы едем на работу. Дима негромко расспрашивает:

– Значит, ты меня подозревала?

– Да.– Я смотрю на грязный пол и вижу, что кто-то обронил синий троллейбусный билетик, который почти уже размок в грязной луже.

– А что случилось вчера?

– Димка, я так испугалась!

– Чего?

– Что ты отвезешь меня в лес и...

– И что? – Его взгляд серьезен, и я снова опускаю глаза на билетик. Вдруг он был счастливым? Сейчас уже не сосчитать – цифр совсем не видно.

– И.

– Но почему? Если даже я украл кассету, это же не значит, что я мог бы... обидеть тебя.

– Я,– мне стыдно об этом говорить,– подумала, что ты можешь быть как-то связан со смертью Эдика, и что кассету взял именно поэтому... Прости, что я думала так! Прости. Простишь?