Темно.

Я пошарила по полкам... нет... Попыталась представить, что я Селезнев – трудно было, но я представила. Куда бы я спрятала диссертацию друга? Посмотрим под кроватью. Нагнулась и протянула руку... Фуууу, мерзкая паутина безжалостно окутала пальцы, я отдернула руку, нет, так дело не пойдет, ничего не видно.

Я вынуждена признать свое поражение; почему же я не подумала о фонарике? Потому что мозги промариновались самогоном! Стыдно.

Пристально оглядев комнату и попытавшись запомнить все увиденное (это чтобы впоследствии все хорошенько обдумать и вычислить место дислокации бриллиантов), я вышла на улицу.

– Это никогда не закончится, – пробубнила я, как старая бабка.

На втором этаже замка Воронцова слабо мигал свет, остальные окна были темными и безжизненными. Я и не заметила, как добрела до дома, и вошла. Чувствовала, что поднимаюсь по лестнице, и изумлялась – зачем я это делаю, когда моя комната на первом этаже?

Зачем же, интересно, я это делаю...

Воронцов сидел на диване и смотрел телевизор. На экране длинноногая блондинка вешала лапшу на уши какому-то престарелому дядечке – вот они гармония и порядок! Все! Я пропала! Он смотрит на меня!

– Что не так? – поинтересовалась я, приваливаясь к стене.

Лучшая защита, как всем известно – нападение, а нападать я умею... во всяком случае, раньше могла...

– Уже ночь.

– Вот и шли бы спать.

Почему, спрашивается, он не спит?

– Я ждал тебя.

– Зачем?

У меня очень изумленный вид, я стараюсь.

– Волновался.

– Это что это вы такой милый?

– Я всегда милый.

– Не смешите меня.

Люблю я наши с ним разговорчики!

Воронцов встал, отбросил в сторону пульт от телевизора, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и шагнул ко мне.

Сейчас я вам расскажу, что мне говорила мама каждый раз, когда я шла на школьную вечеринку или приходила домой не в восемь часов, а в восемь тридцать. Мама мне говорила – не верь мужчинам, не верь мужчинам, не верь мужчинам, не верь мужчинам, не верь мужчинам... Еще она говорила: мужчины – это зло, мужчины – это зло, мужчины – это зло... Остановите меня, а то я сейчас начну икать!

И вот сейчас я думаю: а что толку, что она так говорила, если в это время за километр от меня она склоняет бедного Осикова к вялым и бессмысленным телодвижениям... Так, нельзя думать о маме, это испортит вечер.

– Ты пила?

– Немного.

– Ты же сказала, что идешь к маме?

– Я пила за ее здоровье.

– Где?

– А по какому праву этот допрос?

– Я твой работодатель.

– Я вам не завидую.

Он сдвигает брови. Надо отступать.

Я сделала шаг назад, и моя спина прилипла к стене.

Очень давно я была влюблена в одного мальчика, как-то глупо влюбилась: я обыграла его в теннис, и он меня за это отколошматил, мне было четырнадцать лет, а ему немного больше. Вот я разозлилась тогда – жуть! А он все ходил и просил у меня прощения. Он так смотрел на меня... Только за то, что он так смотрел, я в него и влюбилась.

Воронцов обжег меня взглядом и сжал зубы. Отступать было некуда, да и поздно...

У меня в голове бардак, вы чувствуете это? Я чувствую – полный бардак.

– Где ты была?

– Я пойду спать.

Чего ко мне приставать с глупыми вопросами, разве не видно, что я немного... немного смущена.

Он подошел совсем близко, и я не смогла отвести глаз от его расстегнутой верхней пуговицы.

– Я волновался.

– Вы чуткий человек, как я погляжу, наверное, ваша мама вами гордится.

Моя мама вот мной не гордится, она своим знакомым всегда говорит – Аня вся в отца. А это, скажу я вам, для нее худшее из всех зол.

– А где ваша сестра?

– Спит, и если ты будешь говорить тише, то есть шанс, что она не проснется.

Я буду говорить тише, какие проблемы. Я могу вообще не говорить, только бы она не проснулась.

Он погладил меня по щеке... как котенка...

Он целует меня, люди добрые, он меня целует, и самое невообразимое, что я его целую тоже! Мне кажется, я поступаю правильно, я бы даже сказала – целесообразно! Вот спросите меня сейчас – а что ты делаешь? Ха! Да я целуюсь! Вы изумлены? Я тоже.