О Джоан Селлвей буду говорить осторожно. Я никогда не была с ней знакома, поэтому делать выводы из личных наблюдений не могу. Так же ошибочно, особенно мне, описывать ее со слухов. В любом случае Свонни она встретила прохладно, просто не поняла, чего от нее хотят.

Джоан оказалась высокой блондинкой, длинноногой и худощавой, таких Свонни называла «типичными датчанами», с огромными голубыми глазами и сильными ловкими руками. На вопросы Свонни она отвечала: «Не понимаю, о чем вы спрашиваете» и «Не знаю, что вы имеете в виду». И, в конце концов, словно сделав усилие и приняв всерьез этот бред сумасшедшего, она торжествующе заявила:

— А почему вы не спросите об этом вашу мать?

Та объяснила, что уже спрашивала, и рассказала, что из этого вышло.

— Вам лучше поговорить с моим сыном, — предложила миссис Селлвей.

Это, конечно, был Пол, тот, что прислал письмо. Джоан очень хотела, чтобы Свонни поведала обо всем ее сыну, который, очевидно, стал единственной опорой после того, как ее покинул муж. Свонни спросила, откуда он может что-то знать, его тогда еще и на свете не было, но Джоан оставалась непоколебима.

— Меня тоже тогда не было, — отрезала она.

Никакого сходства между Хансине и ее дочерью Свонни не нашла. Служанка Асты была веселой, улыбчивой женщиной, заботливой и надежной, по-матерински ухаживала за детьми в отсутствие Асты. Или такой ее запомнила Свонни.

— Я просто подумала, что ваша мама что-нибудь рассказывала о том времени. Ну, когда она была с моей мамой.

— Она не рассказывала.

И по поведению Джоан Селлвей, по тому, как она замкнулась, подавила сильное раздражение, Свонни поняла, что Джоан никогда не хотела знать о жизни матери до ее замужества. Вероятно, даже просила Хансине никогда не упоминать о тех годах в присутствии ее мужа Рональда, а потом и сына Пола. Ее мать была прислугой. Раболепствовала перед матерью этой женщины. С какой стати ее должна допрашивать женщина, ничем не лучше ее самой — хозяйки такого красивого дома в Борхэмвуде, матери будущего сына-доктора? Может, эта женщина пришла высмеять ее, наговорить гадостей из-за простого, даже позорного происхождения ее матери?

Свонни поняла, что давить на Джоан нет смысла, та ничего не расскажет, потому что знает не больше, чем сама Свонни, к тому же не имеет ни желания, ни причины узнать.

Свонни была унижена. Она видела, или думала, будто видит, что попала в глупое положение, но ничего не могла поделать, не могла остановиться. Ей стало хуже, чем до смерти моей мамы. Ее преследовал страх, что Аста вскоре уйдет, так и не открыв правды. Даже если и захочет открыться, она быстро дряхлеет и вряд ли сможет все вспомнить или связно рассказать. В действительности же никаких признаков старческого маразма у Асты не наблюдалось, хотя ей шел уже девятый десяток. Она оставалась все такой же капризной, упрямой, эгоцентричной, жестокой, но на удивление очаровательной.

Эту мысль о надвигающемся маразме Асты заронил Торбен. По его мнению, именно ее преклонный возраст явился причиной того, что он назвал «этой печальной историей». Свонни хотелось бы думать, что дело именно в дряхлости и «эта печальная история» — именно то, что говорит Торбен, то есть чепуха. Но если Аста выжила из ума, сможет ли она когда-нибудь рассказать дочери правду, которую, по ее словам, всегда собиралась открыть?

Свонни поехала к дяде Гарри. Он был моложе Асты года на два или на три, но сохранился не так хорошо. Гарри по-прежнему жил один, но за ним ухаживали дочери. Все они были замужем и все, кроме одной, жили неподалеку в Лейтоне.

Аста частенько рассказывала, как сильно он любил Свонни, как его сразу же потянуло к ней, когда они встретились в первый раз. Свонни тогда исполнилось четырнадцать. Гарри приехал в «Паданарам» сообщить лично о смерти Моэнса. Тогда было обычным делом, что оставшийся в живых заходил к родителям погибшего, чтобы утешить их рассказом о последних часах жизни сына, о том, как мужественно и стойко тот переносил страдания. И какой славной — это обязательно была его смерть.

Тогда дверь открыла Эмили, но именно Свонни проводила его в гостиную. Он увидел девочку впервые и пообщался с ней минут десять, пока не спустилась Аста.

— Ваш брат, — сказал он ей, — говорил, что у него есть любимая младшая сестренка, но он не упоминал, что она такая красавица.

Когда Свонни приехала в Лейтон на Эссекс-роуд, где Гарри занимал половину большого дома эпохи Эдуарда, она застала его в одиночестве. Дочь, которая жила этажом выше, только что вымыла посуду после обеда, разожгла камин и принесла газеты. В молодости он, очевидно, был таким же высоким, привлекательным мужчиной, как дед Пола Селлвея Сэм Кроппер, только светлее. Но годы иссушили его и согнули. У него было розовато-белое, как у озябшего ребенка, лицо, и, очевидно, болезнь Паркинсона, так как руки постоянно дрожали. Но он по-прежнему оставался веселым, галантным и бодрым. Гарри склонился и поцеловал руку Свонни. Никто не знал, где он приобрел эту совсем не английскую привычку, которая так нравилась Асте. Он всегда целовал ей руку. Свонни рассказала ему все. С ним оказалось легко говорить, Гарри был отличным слушателем. Так, должно быть, он слушал и Асту.

— Она никогда не рассказывала мне об этом, — произнес он наконец.

— Она и мне ничего не расскажет! — простонала Свонни. — Неужели она все это выдумала? Она могла?

— Я скажу тебе кое-что, дорогая, так как это заслуживает внимания. Всю жизнь я слышал, что безусловным бывает только материнство, — но это чепуха, верно? Дети всегда похожи на обоих родителей, а родители — на детей. Труднее сказать о себе самом, потому что ты не знаешь, как выглядишь, даже в зеркале не видишь себя по-настоящему. Но со стороны всегда видно, похожи ли дети на родителей. Если нет, то дело тут нечисто.