Но бедный Торбен тоже не мог помешать ей. Он все еще лежал в больнице, хоть дело шло к выздоровлению. Асту от дома отделяли уже мили, она благополучно подъезжала к Твикенхэму.

Ничего, кроме одежды, еще более древней, чем в гардеробе, Свонни в комоде не обнаружила. Одежда сильно пахла камфарой. Поскольку Аста не хранила вещей и ни капли сентиментальности в ней не замечалось, Свонни сделала вывод, что она держит все это в надежде, что мода на них однажды вернется. Действительно, через год после смерти Асты снова стали носить юбки длиной до лодыжек. Эти платья и костюмы относились к периоду Второй мировой войны и к довоенному времени, одно или два расшиты бисером, как в двадцатые годы. Свонни была глубоко разочарована. Кстати, она ошибалась в побуждениях Асты. Та вовсе не дожидалась возвращения моды, а намеревалась продать содержимое комода. И действительно сделала это через несколько месяцев, разыскав магазин на Вуд-Хай-стрит в Сент-Джонсе, где продавали старинную одежду современным модникам. Аста получила за свою коллекцию кругленькую сумму, еще раз продемонстрировав способности деловой женщины.

Но ни писем, ни документов Свонни так и не нашла. Она вернулась к себе в спальню и принялась рассматривать свидетельство о рождении. Со времени получения анонимного письма она прочитала его не меньше ста раз. Ничего нового, конечно же, не появилось: день ее рождения зарегистрирован 21 августа 1905 года на Сандрингхэм-роуд, 55, Далстон, в регистрационном офисе Юго-западного округа Хэкни. Имя — Сванхильд, другие имена, выбранные Расмусом, еще не добавлены. В строке «отец» — Расмус Питер Вестербю, механик 31 год, в строке «мать» — Аста Биргит Вестербю, урожденная Каструп, 25 лет. Имя регистратора — Эдвард Молби.

Все это было выше ее понимания.

За день до встречи с Кэри, когда мы договорились съездить на Виллоу-роуд, чтобы взглянуть на дневники, я отправилась туда сама. Прошли годы с тех пор, как я их видела. Если быть точной, Свонни показывала мне дневники четырнадцать лет назад.

Припарковаться у дома не удалось, и я долго кружила по соседним улицам, прежде чем нашла свободное место, похоже единственное во всем Хэмпстеде. Пришлось смириться с тем, что оно оказалось на Понд-стрит, в полумиле от дома Свонни. Вряд ли я узнала бы Гордона Вестербю в толпе пассажиров на пригородной станции Хэмпстед-Хит. Но он громко окликнул меня сам.

Было гораздо теплее, чем в тот дождливый апрельский день, когда мы впервые встретились на похоронах Свонни. Он сделал уступку погоде — оделся полегче, но все так же строго. Несмотря на то что дождя не было уже неделю и его не прогнозировали, Гордон надел плащ, прямо как у инспектора в детективном фильме. Воротничок такой же высокий, как и на похоронах, просто менее тугой. Рубашка, судя по воротничку, в бело-голубую полоску, синий галстук без рисунка. Ботинки такие же черные и блестящие, как портфель в его руке.

— Я надеялся встретить вас когда-нибудь, — сказал он. Его слова прозвучали искренне, будто случайная встреча — единственная возможность пообщаться. Почты, конечно, не существует, и телефон тоже не изобрели. — Я очень рад видеть вас.

— Но что вы здесь делаете? — спросила я слегка озадаченно. Уж не собирается ли и он посетить дом Свонни?

— Я здесь живу. — Его, казалось, немного встревожило мое удивление. — Я снимаю комнату, точнее, полквартиры на Родерик-роуд. А вы думали, что я живу с родителями?

Я вовсе не думала об этом. Едва ли я вообще вспоминала о нем. Судя по всему, он и не ожидал ответа. Наклонился ко мне и доверительно произнес:

— Знаете, почему я решил переехать? Когда я рассказал родителям правду о себе, их это очень смутило. И я посчитал, что лучше всего снять жилье. Но у нас прекрасные отношения, вы не думайте.

Я заверила, что ничего плохого не подумала. Но меня удивило, что, проживая так близко от своей двоюродной бабушки, он никогда не навещал ее.

— Помните, я упомянул о генеалогическом древе? Так вот, у меня возникла блестящая идея. Скажите, дневники будут дальше издаваться?

— Да, безусловно, — ответила я. — В следующем году или еще через год.

— Когда я закончу работу над древом, неплохо будет включить его в книгу. А если переиздадут и первые тома, то можно и туда тоже. Что вы на это скажете?

Он устремил на меня серьезный, напряженный взгляд. У него были глаза Асты, только бледнее. Если у Mormor их выписали маслом, то у Гордона — акварелью.

— Я купил дневники, издание в мягкой обложке. Еще не начинал читать, хочу доставить себе удовольствие на выходных. Я и мой друг, с которым мы снимаем квартиру, очень любим читать друг другу вслух.

Я спросила, не нужна ли ему помощь в работе над древом. Без сомнения, о предках Асты и Расмуса и всех их родственных связях можно найти в дневниках, но я смогу заполнить пробелы.

— Благодарю вас, — обрадовался он. — Я был уверен, что вы предложите помощь. Мой отец не знает ничего. Я заметил, что женщины интересуются историей своей семьи, а мужчины — почти никогда. Я часто с этим сталкиваюсь, когда занимаюсь своим хобби. — Он впервые улыбнулся, приоткрыв два ряда крупных, как у Берти Вустера, [16] зубов. — Поработаем вместе. Рад был с вами встретиться.