Кен и Морин часто приглашали Асту погостить, но она всегда отказывалась. Они съехали с квартиры на Бейкер-стрит, когда Кен вышел на пенсию, и теперь жили в Твикенхэме. Аста говорила, что ей не нравятся предместья. Хэмпстед не в счет, его трудно назвать предместьем, за исключением Хэмпстед-Саберб, но это скорее уже Финчли, а не Хэмпстед. Кен и Морин настояли на приглашении, когда Торбен попал в больницу.

У него случился инфаркт, но он быстро выздоравливал. Почти весь день Свонни проводила в больнице. Узнав об этом, Кен сказал Асте, что ей, должно быть, одиноко в таком большом доме, а Свонни хоть немного отдохнет за пару недель, когда у нее на руках не будет матери. На самом деле Аста не была обузой и совсем не походила на типичную девяностолетнюю старуху, нуждающуюся в постоянной заботе и внимании. Она оставалась независимой и самостоятельной.

Свонни очень хотела, чтобы Аста уехала и она смогла бы беспрепятственно обследовать комнату. Она подозревала, что у брата есть какие-то скрытые мотивы, но не могла понять какие. Ведь Асте нечего было ему завещать, она не могла оставить ему денег, по крайней мере тех, что он называл «настоящими». Страдания и вечные сомнения Свонни зародили в ее голове, как она виновато призналась мне, «подлые и низкие мысли. Возможно, Кен и Морин действовали просто по доброте душевной». В общем, это было не важно. Она хотела, чтобы Аста уехала, но знала, что лучше не подталкивать ее к этому решению. И Аста удивила ее, когда сама заявила, что никогда не бывала в Кью-Гарденс. А если поехать в Твикенхэм, то от дома Кена совсем недалеко до садов, и она сможет прогуляться туда пешком.

Нельзя сказать, что Асту интересовала природа. Она могла отличить розы от других цветов и где-то в дневниках упоминала о буках. Там же есть строчка, из которой ясно, что она не знает, как выглядит конский каштан. Кью-Гарденс привлекали ее только потому, что она могла посмотреть в оранжерее, как растут бананы. Кен увез мать на машине, и Свонни тут же поспешила на третий этаж в комнату матери. Ее непреодолимо влекло туда, как тайного алкоголика к заветной бутылке. Или как некоторых влечет мастурбация или фетиш, хотя это уже мои слова, не ее. Но от этого желания у Свонни перехватывало дыхание, и ей становилось дурно. У нее была мания — узнать правду о себе.

Комната Асты была огромной. Фактически это были две комнаты, разделенные двойной дверью, Аста ее никогда не закрывала. У нее была собственная ванная. По существу, Аста занимала весь этаж, так как кладовкой никто не пользовался и Аста при желании могла бы взять ее себе. Я уже говорила, что никогда прежде не видела комнату Асты и вошла в нее впервые уже после смерти Свонни. Аста никогда никого не приглашала в свои владения. Люди всегда были ей интересны, но она не нуждалась в них. Я попала в эту комнату через четырнадцать лет после ухода в мир иной ее обитательницы. Но фотографии в журналах и газетах я, конечно же, видела и раньше, как любой, кто читал подобные материалы. Эта комната была последней обителью автора дневников, и поэтому довольно часто, по крайней мере при выходе каждого нового тома, фотографии появлялись в газетах.

Комната была удобной, роскошно обставленной, как, впрочем, все комнаты в доме Свонни. Но мне она показалась какой-то пустой. Свонни уверяла меня, что после смерти Асты она ничего не меняла, ничего не внесла, ничего не вынесла. Аста никогда не была скопидомом. Она любила жизнь, а не предметы, напоминающие о прожитых годах. Вся мебель, все убранство комнаты находилось там еще до переезда Асты на Виллоу-роуд. Самой Асте принадлежали только наполеоновская кровать, темный полированный стол с резьбой в виде листьев и фруктов, книги, фотоальбомы и несколько фотографий в рамках. Она не поставила их, как было тогда принято, на стол, а развесила по стенам — мрачный снимок «Паданарама», вероятно сделанный в пасмурный день, несколько портретов Свонни, свадебное фото моих родителей, студийный портрет молодой Асты с именем копенгагенского фотографа в правом нижнем углу. В левом углу Аста, как поп-звезда, поставила свой автограф.

Свонни уже проверила письменный стол Асты, точнее, стол, за которым та писала. Если писала, конечно. В выдвижных ящиках обнаружилась писчая бумага, конверты, чистые тетради и огромное количество дешевых авторучек. Свонни говорила, что тогда у нее, конечно же, не возникло и мысли о существовании дневников. Она не подозревала, что толстая переплетенная тетрадь в верхнем ящике стола — последний дневник Асты, который она забросила несколько лет назад, сделав последнюю запись 9 сентября 1967 года. И только спустя много времени Свонни осознала, что 9 сентября 1967 года — день после похорон Гарри Дюка.

Естественно, Свонни заглянула в тетрадь. Ей было мучительно стыдно, но она тщательно изучала все, что попадалось. Записи оказались на датском языке, который она знала, но не стала их читать, когда увидела даты — 1966 и 1967 годы. За несколько лет до этого умерла родственница Торбена. После нее остался дневник, который она вела в 1913 году, когда жила с мужем в Санкт-Петербурге. Тот служил в Северной телеграфной компании, и они год жили в России. Когда Торбен услышал о существовании дневника, он возлагал на него большие надежды и в конце концов ухитрился заполучить. Он надеялся увидеть в дневнике картины предреволюционной жизни с захватывающими политическими и социальными комментариями. Но дневник оказался сугубо личным — прозаические записи молодой женщины о помолвке, приемах, купленной одежде, ежедневные описания погоды. Свонни вспомнила об этом, когда держала в руках последний дневник матери. Она прочитала об ужасном урагане, о дереве, которое упало в соседнем саду, и положила тетрадь обратно в стол.

Дверцы гардероба, как обычно, были распахнуты, чтобы проветривалась одежда. Свонни уже заглядывала в гардероб и ничего не нашла, но решила проверить еще раз. Содрогаясь от того, что делает, она обшарила карманы пальто, которое Аста не надевала уже годы, порылась в старых сумочках. Но Аста не хранила ничего, даже обычного хлама, который всегда копится у женщин в сумочках. И не потому, что она была разборчивой или аккуратной, — просто не хотела загромождать свою жизнь лишними мелочами.

Главной целью Свонни оставался запертый комод. Ключ в замке не торчал. Вероятно, Аста носила его с собой или где-то прятала. Но никаких трудностей тут не было. В доме находилось несколько шкафов с похожими замками, и Свонни не ошиблась, решив, что один из ключей подойдет и к комоду. Она рассказывала, что ненавидела себя в тот момент, но и радовалась, что одна в доме и никто ей не помешает. Я думаю, что она одинаково боялась, что ее застигнут врасплох как Аста, так и Торбен. Ее муж был высокопринципиальным человеком, даже немного напыщенным, что смягчалось его добротой. Он был бы так же потрясен, застав жену за обыском комнаты матери, как если бы увидел, что она смотрит порнографический фильм.