Чем занимаются мальчишки, когда им не надо выполнять домашние задания, то есть, коли речь идет о гангстерах, не надо никого похищать и убивать? Конечно же, играют. Их игры в «Сонатине» становятся все более и более ребяческими и невинными. Муракава, «старший по званию» в банде, сыгранный самим Китано, в начале фильма занимается «рыбалкой», на спор погружая в воду связанного должника: ему интересно, сколько тот продержится. Потом играет сам с собой в «русскую рулетку», впрочем, тут дело не обходится без мальчишеского жульничества. Заразившись его ребячеством, отморозки начинают вырезать бумажные фигурки и сталкивать их, играют в пейнтбол и палят по тарелочкам фризби, выкапывают в песке друг другу волчьи ямы, впрочем, неглубокие, неопасные, кривляются под борцов сумо и имитируют танцы гейш с кастаньетами. Адъютант Муракавы озабочен: «Не слишком ли это по-детски?» Муракава пожимает плечами: «А что я могу поделать?»

В этот момент устами Муракавы говорит сам Китано. «Меня не перестают спрашивать, когда я вырасту и наконец-то перестану быть ребенком. Ответа я не знаю», — признавался он в интервью, причем признавался, говоря об одном из самых своих трагических фильмов «Куклы» (2002).

Возможно, эта инфантильность заложена в самой японской культуре. Ведь иерархичность, на которой основаны и банды якудза, и могущественные корпорации, есть ничто иное, как строительство социальных отношений по образцу отношений отца и детей, учителя и учеников. Если покопаться в классике японского кино, не у одного из героев обнаружится эта вылезающая наружу в самые неподходящие моменты детскость. Вспомним хотя бы разбойника Тадзёмару из гениального «Расёмона» (1950) Акира Куросавы. Да, он — хищник, убийца, насильник, но прежде всего — злой мальчишка.

Откровеннее всего детскую сущность своего творчества Китано выразил в «Кикудзиро» (1999). Сыгранный им заглавный персонаж — наглый бездельник-отморозок, подкаблучник, мелкий якудза, расписанный грозными татуировками, но не лишившийся за все время своей преступной карьеры ни одного пальца, что свидетельствует о не слишком серьезном характере его криминальной практики. От нечего делать он становится спутником одинокого восьмилетнего Macao, пересекающего Японию с целью найти давно позабывшую о нем мать. И этот бычара оказывается еще большим пацаном, чем его подопечный. Впрочем, кто кого на самом деле опекает, еще вопрос.

Судя по поведению Кикудзиро, ему даже не восемь лет, он только-только созрел для детского сада. Показывает «козу» подросткам. Отбирает деньги у хулиганов, обчистивших Macao, и на голубом глазу сует их себе в карман. Угоняет машину, с которой, похоже, не умеет управляться. Делает ставки на велосипедных гонках и, следуя какому-то детскому суеверию, разгоняет обступивших его людей, чтоб не сглазили. Отбирает у байкера игрушечного ангела. Придумывает для Масао самые немыслимые игры, включая нечто сюрреалистическое под названием «Раз-два-три, голый мужик замри», заставляя приблудных мотоциклистов изображать то карася, то арбуз, то осьминога, то инопланетянина, то Тарзана.

Кажется, Кикудзиро многие годы маялся своей бандитской судьбой лишь для того, чтобы встретить Масао и, используя его как алиби, подурачиться всласть.

Кстати, Кикудзиро звали отца Такэси Китано, судя по всему весьма мрачного типа: игрока, алкаша, избивавшего жену, и чуть ли не якудза.

Похоже, сыграв экранного Кикудзиро, Китано создал на экране того отца, которого у него никогда не было и о котором он всегда мечтал: не образцового родителя, а пьяницу, бабника, хулигана, но лучшего товарища в детских играх.

Следовательно, восьмилетний Масао — это и есть сам Такэси Китано.

Вернее, его душа, его потаенная сущность.

Впрочем, если бы Китано навсегда не оставался Масао, он никогда бы не смог написать «Мальчика».

Прошло два года с тех пор, как я виделся со своим братом последний раз. Обычно большую часть времени он проводил в деловых поездках за пределами Японии. Переступив тридцатилетний рубеж, обремененные семьями, мы осознали, что испытываем обоюдное тяготение, и желание встречаться, хотя бы изредка, пересилило обстоятельства. Я уж и не помню, кто первый предложил, но мы решили захаживать в ресторанчик моего приятеля, что в Ёцуя, пропустить глоток-другой.

Теперь моему уже лысеющему брату крепко за сорок. Я нахожу в нем сильное сходство с нашим стариком. На мой взгляд, лицо брата с годами как-то округлилось, располнело что ли. Более того, по его виду не скажешь, что он сделал успешную карьеру. Отнюдь. Он смотрит на меня глазами любящего отца, радеющего о благе своего потомства. Как-то мы завели разговор о работе, о семейных делах, шутили, посмеивались, доверительно кивали друг другу, повторяя реплики, и тут мой брат наклонился ко мне поближе и спросил:

— Ты играешь, Мамору? — изображая заправского игрока в гольф, он лихо взмахнул воображаемой клюшкой.

— Так ты что, тоже гольфом увлекаешься?

— Да. Начал заниматься по совету своего коллеги.

Затем он, немного смущаясь, еще раз как бы взмахнул клюшкой. Вот это новость! И хотя он не удивил меня своим свингом, все-таки закралось сомнение, что он не вполне правильно его выполняет. По правде сказать, мой брат и игра гольф — вещи несовместимые.

С юных лет братец терпеть не мог спорт и всегда приходил последним в забеге на занятиях в школе. Хотя он и получал отличные оценки по всем остальным дисциплинам, но по физкультуре имел «неуд». Наша мать всегда говорила, что на самом деле он заслуживал единицу, а учитель ставил ему двойку из жалости.