Проверка слуха
вернуться

Хлебникова Марина Сергеевна
Шрифт:

* * *

Мы в детстве пахли рыбьей чешуёй, всё знали о ветрах и о теченьях, до синевы, до умопомраченья ныряя в ускользающий прибой. Летели к переливчатому дну и вверх неслись стремительней дельфинов, земные в этот миг — наполовину, из двух стихий не выбрав ни одну. А после на песке, как короли, прозрачных мидий жарили и ели, и открывались жаберные щели, и снова нас тянуло от земли. Туда, где серебрились косяки ставриды над мохнатыми камнями, и крабы нам железными клешнями по-братски пожимали плавники.

* * *

На уровне моря, где берег щекочет волна, где стайки мальчишек бычка подсекают на донку, из пены морской, не спеша, выходила ОНА, куриного бога неся на раскрытой ладони. Прижмурив ресницы, смотрела в неровный овал, и видел мир, отшумевший ещё до потопа — там, бросив друзей, поджидал черепаху финвал, и без парусов — на быке — уплывала Европа… — Останься, Европа! — просила девчонка. — Быка нельзя в океан! Он не кит!.. Он фарватер не знает! — Смотри, обалдела, — рыбак подтолкнул рыбака, а тот пробурчал: «Перегрелась. В июле бывает».

* * *

На самом краю обретённого рая сижу… загораю… болтаю ногами, глотаю маслины, в прищур, как в прицел, заресниченный, длинный то бабочка влезет, то дынная корка, то юный папаша с мальцом на закорках, то плавная рябь надувных крокодилов — наверное, столько не водится в Нилах, и Конго, и всех Амазонках на свете, как в этой у моря отобранной клети с усталой водой между трех волнорезов и краем песка… Очерчен раёк горизонта порезом. а в общем — тоска.

ПУШКИН В ОДЕССЕ

В прохладе Хлебной гавани, Вдали от дач Рено, Где шкиперы усталые Пьют критское вино, Где воздух пахнет пристанью, Корицей и смолой, И гальками–монистами Катается прибой, ОН думает о Байроне, Спасаясь от хандры, Об играх светской барыни, Любезной до поры, О том, что надо выстрадать Судьбу, коль ты Поэт… ОН думает. До выстрела Ещё тринадцать лет.

К ВОРОНЦОВОЙ

По Итальянской, по Итальянской Бьются копыта, мчится коляска Солнце сквозь листья — в бешеной пляске, По Итальянской мчится коляска. К белой ротонде, кованым стрелам, К пальцам, дрожащим в кружеве белом, — Вихрем сминая светские маски, По Итальянской мчится коляска! Елизавета, Элис, Элиза — Имя в дыханьи южного бриза, В спутанных кудрях, солнечной краске — По Итальянской мчится коляска. Мчится предтечей звукам романса, Мчится к загадке VOBULIMANS’а… [1] Что будет завтра — нынче не ясно. По Итальянской мчится коляска…

1

VOBULIMANS — анаграмма из письма Е. К. Воронцовой к А. С. Пушкину (СНАМИЛЮБОВЬ).

ЯПОНСКОЕ КАЛЛИГРАФИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО

Незавершенность совершенства и совершенство недомолвок — на белом чёткий контур жеста лишь чуть приподнимает полог… За ним — огонь, и мысль, и сила, и мимолётность озаренья, за ним — что будет и что было, за ним ошибки и прозренья… Но где покров, и что — основа? В чём зашифрован тайный смысл? Здесь мысль не есть синоним слова, а слово — не всегда есть мысль.

* * *

Почему не степнячке — скифянке, вольной дочери вольного рода, а степенной посадской славянке посмуглила ты кожу, природа? И в каком стародавнем колене, на каком обороте земли положила раскосые тени на славянские скулы мои? Где сплелись? На каком пепелище две любви напоили коней? Срез земли, обнажив корневища, не распутает тайны корней… Да и надо ли корни тревожить? Давний след затерялся в пыли… Я славянка со смуглою кожей. Я — землянка с корнями земли…

* * *

Абрамцевская осень Левитанье… Ни ветерка — Кленовый лёт в отвес… В коряжинах река, Недальний лес, И нарастанье Той тишины до ломоты в ушах, Где даже шаг Тяжел и неуместен… Я первый раз В до боли русском месте Учусь по-русски Воздухом дышать…

* * *

Где-то новости носят на перьях сороки, Ивы топят безвольные пальцы в пруду… Подышу на стекло, нарисую дорогу И уйду…