Проверка слуха
вернуться

Хлебникова Марина Сергеевна
Шрифт:

* * *

Как хорошо — я выключила свет, на цыпочках подкралась и тихонько поцеловала шрам над правым веком… Ты вздрогнул и проснулся. Тридцать лет твоя щека ждала прикосновенья, а может, триста, но безумный лекарь запаздывал иль просто не родился… Мохнатые качались паутины над письменным столом, долготерпенье лежало толстым слоем на стекле. Кто рисовал на нем инициалы — чудные, как пролив Па — де — Кале, чтоб в комнату, где пахло карантином, пробрался луч?.. Не помню… знаю мало… верней сказать, не знаю ничего… Кто подсказал, что в комнате твоей лежит моя расческа триста лет, а на столе вчера пролили клей, поэтому — пятно?.. Ни одного нет здесь чужого атома — предмет к предмету. Отзыв и пароль совпали, и к щеке прильнула дека… Как хорошо… я выключила свет, на цыпочках подкралась и тихонько поцеловала шрам над правым веком…

* * *

Из соломок и тёплого пепла легкий дом — папиросная крыша. Он из маленькой нежности слеплен — слышишь, ветер за окнами дышит, видишь, печка не корчит поленья — здесь другим не согреться скитальцам. В этой комнате всё отопленье — только мы — наши губы и пальцы… Только мы. Гаснет щепка сырая… [2] И солома не пахнет самшитом… Тонкой ниткой по самому краю наши судьбы друг к другу пришиты.

2

В раннем варианте:

Лёгкий пепл — отзвук дальнего грая…

АВИЦЕННА

Топография страсти — под выемкой смуглых ключиц бьётся тёмным ключом подключичная вена… Авиценна! Исписаны сотни страниц, но газели не лечат, а зелья не выдумал лекарь… Авиценна! Твой палец на пульсе любви — придави — и конвульсии вывернут тело — стон удушья похож на оргазм, а свидетелей нет, мы одни… Белый–белый снег ложится на край простыни… Не простынь, ты совсем не одет, в нашем климате это опасно… Десять гласных всего, десять гласных, но каждую можно кричать полным горлом, когда снег помножен на бред и лежит в основаньи маразма этой ночи бесценной, повисшей на шее как крест… Южный Крест водят ведьмы по северным склонам небес… Топография ночи — в бездонных провалах глазниц все бессонницы — вместе и без… Недоигранный блиц бесконечен в летящей Вселенной… Авиценна! Исписаны сотни страниц, но, как пена, уходят слова, и болит голова от бессилия их подобрать и желания их говорить… Авиценна, не надо лечить сумасшедших, огонь добывающих треньем: пусть идут до конца — до растертых ладоней, до изобретенья огнива… Трут помножен на бред и лежит в основаньи наива тёмной Вечности, где лишь на миг предоставлена нам авансцена… Лишь на миг, Авиценна…

* * *

Лететь вдоль параллельных без затей, куда-то в безвоздушное пространство, где Лобачевский нам за постоянство воздаст пересечением путей? Скреститься в бесконечности, когда нам только и останется — креститься?.. Любимый! Посмотри, какие лица на этой фреске Страшного Суда!.. Век под судом — смешное ремесло! Мы нагрешим — и будем неподсудны!.. Любимый, поцелуемся прилюдно, коль нас с тобою к людям занесло! И не услышим: «Дать бы им раза, бесстыжим — да и вытурить из рая!» — поскольку старый Бог закрыл глаза, как мы их в поцелуе закрываем…

ГАЛАТЕЯ 1990

Руки пачкаю мокрой глиной, злюсь, ломаю, всю ночь курю… Что ваяю? Да вот мужчину… Мужичка для себя творю. Неказистый? Так дело вкуса. Не плейбой, не делец — прораб, а глядишь, не родит искуса у других — незамужних баб… В меру пьющий да в меру бьющий доминошник в штанах мешком, курит «Приму», подсолнух лущит, с мужиками засев кружком… Нос — картошкой, а рот — подковой, со спины — и совсем дебил… А попробуй, слепи такого, чтоб, как душу, тебя любил…

ПОЧТИ АНТИЧНОЕ

Помнишь, когда этот парус был новым и ярким, Ты говорил — Пенелопа ждала Одиссея, Я привезу тебе кучу заморских подарков, Будут соседки судачить от злости косея, Будут подружки шептаться — подумаешь, штучка! Так нарядилась, как будто ни вкуса, ни меры! Жди, Пенелопа. А то, что заначил с получки, Спрятано в томе великого старца Гомера… Помнишь, когда этот парус был ярким и новым, Я отвечала — с дарами сплошные заботы. Лучше рыбачить, под вечер являться с уловом, Глосиков жарить и «Шабское» пить по субботам… Помнишь, когда этот Понт назывался Эвксинским, Ждать Пенелопа могла двадцать лет не старея… …Старый Гомер, припорошенный пылью российской, В доме пустом опоздавшего ждет Одиссея…

ВЕЧЕР ОТДЫХА ДЛЯ ТЕХ, КОМУ ЗА ТРИДЦАТЬ

На тёмные пророчества, волшбу и колдовство слетались одиночество, Кружили, руки выпростав, морщиня жалко лбы, надеясь что-то выпросить у скаредной судьбы. Сплеталась нить непрочная печального родства, и мёрзло одиночество в объятиях вдовства…

* * *

Вам, Арамис, всё сказано не мной, и ваших снов не я золотошвейка… Я — лишь узор. Затейливая змейка средь фауны и флоры остальной. Второй октавы пятая струна, соль на ладони, легкий бег олений… Мой завиток, украсив письмена, ни слова в них, и буквы не изменит…

* * *

И всё-таки, здравствуй! Когда сквозь молчанье Вселенной, сквозь меру и разум, сквозь каменный лом Вавилона, сквозь холод пустого томящего, ждущего лона пробьётся ползвука, я встану на оба колена и просто заплачу, как плакать давно разучилась — бессильно, бесстыдно, как ливень — дробясь и мелея, как тот звездочёт, что дождался кометы Галлея, и умер от счастья… И всё-таки… Всё-таки, здравствуй!