Кроме того, Цезарь, в отличие от Октавиана, мог себе позволить быть милосердным; Цезарю никогда не приходилось навлекать на себя гнев Антония.

Октавиан приказал своим людям отвести пленников к алтарю. Затем произнес краткую речь о божественном Юлии и о том, что люди, поднявшие руку на его законного наследника, в определенном смысле все равно что снова убили его. И потому сейчас, в годовщину его смерти, они будут принесены в жертву новому богу.

Затем Октавиан приказал своим людям, с недоверием взиравшим на происходящее, заколоть три сотни соотечественников-римлян во славу божественного Юлия Цезаря. Многие из этих солдат, служивших прежде Цезарю, попытались было протестовать, но достаточное их количество уже уразумело ту же самую простую истину, до которой дошел Октавиан: все эти люди владеют обширными земельными угодьями, которые после их смерти отойдут государству — а следовательно, им, солдатам.

Эта мотивировка возымела действие, и церемония началась. Пленники были безоружны и слишком ослабели от голода, чтобы защищаться, и лишь немногие пытались бежать. Большинство покорно шли на смерть, что-то выкрикивая в адрес Октавиана, проклиная или понося его.

Но наследника Цезаря это все не волновало, потому что с того самого момента, как он взглянул в глаза Ливии Друзиллы, все окружающие для него исчезли. Он слышал лишь стук собственного сердца.

А Ливия смотрела на него без гнева, без горечи, даже без осуждения, хотя ее муж тоже попал в число осужденных. Октавиан не мог понять, что таится за этим взглядом, но знал: ему необходимо это выяснить и взять это «нечто» себе, чем бы оно ни оказалось. Он не мог описать воздействие, оказываемое ее взглядом, но понимал: для того, чтобы сохранить ее для себя, он должен действовать быстро.

Когда провозглашался смертный приговор, Ливия стояла рядом со своим мужем. Тот закрыл глаза, принимая судьбу, но Ливия протянула тонкую руку и положила мужу поперек груди, обратив ладонь наружу — словно страж, защищающий своего питомца. Простой жест, которому невозможно было противостоять. Служанка за спиной Ливии держала на руках ее маленького сына; она прижимала ребенка к себе и рыдала, оплакивая смерть, что нависла над отцом малыша, но Ливия даже не шелохнулась. Она просто замерла, положив руку мужу на грудь, и не давала ему двинуться, а солдатам — забрать его.

Октавиану показалось в этот миг, будто она — богиня. А может, одна из небесных властительниц сейчас осенила ее своею силой. Ни одна смертная женщина не смогла бы так подчинить себе его волю одним только взглядом.

Октавиан, загипнотизированный этим взором, подошел к ней.

— Ты можешь последовать за своим вождем в Грецию, — сказал он. Именно туда бежала Фульвия, поняв, что проиграла борьбу за власть. — Тебе разрешено забрать свое семейство с собой. Но ты вернешься в Рим в течение месяца — или заплатишь цену.

Ливия ничего не ответила, лишь сощурилась, ибо Октавиан стоял против солнца. Ее муж, Тиберий Нерон, безмолвствовал; вероятно, он был сбит с толку и не мог понять, отчего ему даровали эту отсрочку. Одна лишь служанка запричитала, прославляя Октавиана и всех богов, и подняла ребенка к небу, возопив, что он — счастливейший из детей.

— Ты поняла меня? — спросил Октавиан у Ливии.

Она не убрала руку, хрупкое препятствие, отделявшее ее мужа от победителя, и не проронила ни слова благодарности.

— О да! — отозвалась она. И это было все.

Но на самом деле она ничего не поняла. Когда Октавиан — уже в Риме — явился к Ливии и ее мужу и изложил им свое требование, они были ошеломлены. Требование оказалось очень простым. Ливия немедленно разводится с Тиберием и выходит замуж за него, Октавиана. К этому времени Октавиан уже отделался от Скрибонии и убедил своих сторонников в Сенате ускорить принятие закона, отменяющего необходимость выдерживать определенный срок перед заключением нового брака.

— Это не такая уж проблема, — объяснил Октавиан Тиберию и Ливии. — И уж точно не слишком большая цена за ваши жизни.

— Но она носит моего ребенка! — запротестовал Тиберий.

— Да, я об этом уже подумал, — ответил Октавиан. — Если это окажется мальчик, я отошлю его к тебе, чтобы он вырос в твоем доме.

— Я даже не знаю, что и сказать, — сознался Тиберий.

— Смертный приговор даром не отменяется, — заявил Октавиан. — То, что мы сейчас в Риме, еще не означает, что он не может быть приведен в исполнение. Мы заключили сделку, если ты помнишь.

— Я помню, — сказала Ливия. — Ты гарантируешь моим детям безопасность, право носить отцовское имя и воспитываться в отцовском доме?

— Да, — отозвался Октавиан. — Даю слово. Клянусь памятью божественного Юлия Цезаря.

— Тогда давай прямо сейчас обсудим условия нашего брака. Нам следует обговорить их здесь, в доме моего мужа, чтобы он одобрил их.

Тиберий дрожал и дергался, но возражать не решился. Слова Ливии приободрили Октавиана и вызвали в нем трепет, но он не тешил себя иллюзией, будто они были порождены любовью. В этот момент она больше походила на военачальника, чем даже Фульвия. Фульвии случалось, несмотря на всю ее расчетливость и способности к маневру, поддаться эмоциям. В тоне же Ливии не прозвучало ни отголоска чувств — лишь констатация сделки. И Октавиан не мог разгадать, что подвигло ее заключить эту сделку — страх, долг или честолюбие.