Теперь молодая жена Октавиана сидела рядом с ним, напряженная и окоченевшая, словно камень, округлившаяся из-за беременности. Время от времени она поглядывала в его сторону и изгибала уголки губ, но улыбка походила на нарисованную, и плохо верилось, будто она порождена ощущением счастья. Ливия была примерно на шестом месяце, однако никто и словом не упомянул о ее состоянии.

Несмотря на странные обстоятельства, сопровождавшие эту свадьбу, все ели, пили и с удовольствием прославляли этот брак — даже Тиберий Нерон, отец семени, ныне вызревающего в животе Ливии. Ну что ж, Октавиан поступит правильно. Он отошлет ребенка к отцу, в особенности если это окажется мальчик. Девочка может оказаться обузой для Тиберия, а здесь она станет хорошей подругой для его маленькой Юлии.

Быть может, люди и переговаривались у Октавиана за спиной. Но единственное неуместное замечание, прозвучавшее во время свадьбы, исходило от десятилетнего мальчишки-слуги. Его нарядили в белое и нарумянили ему щеки, чтобы он походил на Купидона. Так вот, этот Купидон сообщил Ливии, что она села не с тем мужем. Реплика вызвала среди гостей пару смешков, но Октавиану было все равно.

Он очень гордился тем, как ему удалось обойти обстоятельства. Дядя наверняка разделил бы его чувства. Ведь Цезарь сам радостно рассказывал ему о тайных планах, которые составлял вместе со своим другом Клодием, пренебрегая законом, конституцией и самим естеством.

Октавиан вздохнул, глубоко и удовлетворенно. Рядом с ним сидела женщина, которую он выбрал для себя, и она научится любить его. Армия Цезаря — на его стороне. Полководец Фульвия изгнана в Грецию — благодаря военному гению Марка Агриппы, одного из тех двух юношей, которых Цезарь лично отобрал и приставил к Октавиану в качестве советников. Его враги умерли от его руки.

Осталась одна-единственная проблема — Антоний. Следует ли идти на открытое столкновение с Антонием? Что станет делать Антоний, когда обнаружит, что Фульвия начала войну от его имени и разорвала союз с Октавианом без благословения своего супруга? Во всяком случае, говорят, будто он не давал на это согласия. Действительно ли Антоний ничего не знает о действиях своей жены или управляет ими из постели Клеопатры? Достаточно ли Фульвия честолюбива, чтобы вести войну от имени Антония в то время, когда он крутит роман с другой женщиной? С женщиной, которая не остановится ни перед чем, пока не станет партнером Антония — его императрицей — в восточной Римской империи?

Быть может, они заключили тайное соглашение: Фульвия разобьет Октавиана, чтобы Антоний сделался единовластным владыкой Рима, а Клеопатра обеспечит его всем необходимым, чтобы он мог подчинить себе все страны востока. Неужто чары Антония и его влияние на женщин настолько велики, что он в состоянии манипулировать одновременно и Фульвией, и египетской царицей, заставляя обеих выполнять его пожелания?

Октавиан прогнал эту мысль. Ему не хотелось считать своего противника настолько грозным. Неужто Антоний воображает, будто он способен одновременно держать в числе своих союзников и наследника Цезаря, избранного им самим, и женщину, претендующую на звание матери единственного истинного сына Цезаря?

Следующий шаг Антония даст ответ на этот вопрос. Впрочем, Октавиану не верилось, чтобы солдаты Цезаря подняли оружие на Антония, человека, неоднократно водившего их в битвы. Нет, ему нужно изобрести какой-то иной способ одолеть Антония. Пока что ему ничего не приходило в голову, но Октавиан был уверен: в самом скором времени он что-нибудь да сообразит.

Потом Октавиан вспомнил, что он отныне не один. Ему вспомнилось, с каким спокойствием Ливия Друзилла, не обращая внимания на протесты мужа, дала согласие на их брак, как она тонко, но настойчиво решила все связанные с этим вопросы, как будто обдумала все заблаговременно.

Когда-нибудь он уговорит Ливию рассказать, какой ход мыслей привел ее к такому решению. А сегодня вечером, после исполнения супружеских обязанностей, он обсудит со своей новой женой, как следует поступить с Антонием, и посмотрит, какие мысли бродят за этим прекрасным, безукоризненно гладким лбом.

Сегодня утром свет был режущим, неприятным; на письменном столе Клеопатры появилась горячая белая полоса. Клеопатра взяла в руки вазу. Это была дешевая ваза, наскоро слепленная на гончарном круге и грубо раскрашенная; такие во множестве делались по приказу Октавиана и продавались за несколько мелких монет, чтобы у каждого имелась какая-нибудь вещь, выставляющая ее, Клеопатру, на посмешище.

Но особого сходства не наблюдалось. Изображенная на вазе женщина была здоровенной и сварливой; своими габаритами и силой она посрамляла самого Геракла. Она отобрала у Геракла его дубину и теперь алчно сжимала ее в руке. В другой руке у карги была чаша с вином; она протягивала ее униженному богу, требуя, чтобы он прислуживал ей как виночерпий. Геракл — с лицом Антония, — маленький и жалкий, съежился рядом со своей хозяйкой. Смысл изображения был ясен: Клеопатра превратила Антония в бабу и узурпировала его власть.

Существует ли правда, которую она может противопоставить этой лжи, ныне разошедшейся по всему миру, и хотя бы смягчить ее воздействие? В ее царстве ее зовут Клеопатрой VII Теей Филопатрой, Новой Исидой, Любящей Отца, Царицей Царей, живым воплощением божественной Владычицы и фараоном Верхнего и Нижнего Египта. Для своих детей она описывается одним-единственным словом — мама. В свое время ее именовали ее тронным именем, «царица царских сыновей», и — за благодеяния, оказанные своему народу, — Спасительницей, Сотерой, подобно ее предку, удостоенному этого же самого титула. Но теперь римский злодей сочинил для нее новые клички: чудовище, блудница, совратительница, смертельный враг Рима.