Вскоре после этого Октавиан взял себе другую жену, Скрибонию, старую и некрасивую, но зато обладающую хорошими связями. Он зажмурился покрепче и обрюхатил ее. И как раз перед тем, как он отправился сражаться с Фульвией и Луцием, Скрибония родила ему очаровательную девчушку, Юлию; Октавиан, к глубокому своему удовольствию, убедился, что ребенок похож на него, а не на старую ведьму, выносившую дитя в своем чреве.

Впервые увидев девочку, Октавиан посмеялся над своими дурацкими страхами. Он боялся, что ребенок родится таким же морщинистым и насупленным, как мать, — а ведь следовало бы сообразить, что лицо Скрибонии сделалось таким не за год и не за два, а за целую жизнь.

Но один лишь вид Ливии Друзиллы мгновенно изгнал из его сознания всякую мысль о Скрибонии — так чистая тряпка стирает пятно. Обстоятельства, которыми сопровождались их роман и брак, были весьма необычны, но Октавиану было плевать на это. Главное, что он добился своей цели — заполучил Ливию.

Впервые он увидел ее в Перузии, когда осаждал там союзников Фульвии и Луция — брал их измором. В конце концов, проголодав три месяца, эти изменники открыли городские ворота и впустили его. Ливия находилась там вместе со своим мужем, давним сторонником Антония, примкнувшим к Фульвии и Луцию. Она была младше мужа лет на сорок.

Едва Октавиан увидел ее, с ее безупречной бледной кожей, обтянувшей выступившие скулы, с темно-карими глазами, запавшими из-за голода, как понял, что обязан спасти ее от этого пузатого типа, ее мужа, который годился ей в деды, и заключить в свои молодые объятия.

Ливия была живым воплощением Рима. Дело даже не в ее благородных, древних этрусских чертах, но в самой ее манере держаться. Октавиан не мог в точности определить, что именно это было, но что-то в ней напоминало ему Цезаря. За женской красотой он разглядел неутомимый, пытливый ум, все подмечающий, но ничего не комментирующий.

Ливии была присуща сдержанность, которой Цезарь считал необходимым придерживаться всегда, и в пылу битвы, и в ходе самых изнурительных переговоров. Ливия носила ту же маску, которую с таким успехом надевал на себя Цезарь и которая так хорошо ему служила. Октавиан понял это сразу же, как только, войдя в город, встретил ее внимательный взгляд. Он почувствовал, как что-то в самой глубине его души отозвалось на этот взор.

Октавиан потерял дядю слишком рано, задолго до того, как завершилось его ученичество. У него не имелось случая исследовать все глубины разума Юлия Цезаря. Да и ни у кого не нашлось бы такой возможности. Кто мог бы похвалиться, что действительно знает его дядю? Если Цезарь правдиво описывал свои отношения с окружающими, то получается, что та женщина из Египта, та самая, которая сейчас заключила постельный и военный союз с Антонием, была единственным человеком, которому он полностью доверял. Но Октавиану не верилось, чтобы Цезарь допустил к своим мыслям кого бы то ни было. И уж тем более — чужеземную царицу, даже если он и утверждал так.

Миг, когда Октавиан увидел Ливию, был пророческим. Он со своими людьми вступил в Перузию на мартовские иды — уже одно это, несомненно, было посланием от божества Юлия Цезаря, — и тут же все плаксивые трусы, сбежавшие от него и примкнувшие к его врагам, принялись взывать к его милосердию, осыпать его похвалами и лестью, плакаться, что они, дескать, недооценили Октавиана из-за его молодости. Они наперебой признавали, что он — истинное воплощение Цезаря, и твердили, что теперь будут верны ему до самой смерти.

«Что сделал бы сейчас мой дядя?» — подумал Октавиан. Затем вспомнил репутацию Цезаря, прославившегося своим милосердием. Следует ли ему, Октавиану, взять за образец беспечное великодушие своего благодетеля и отпустить всех предателей по домам? Тогда о его доброте заговорят по всей Италии!

Но затем Октавиан вспомнил о собственных нуждах. Войска Цезаря до сих пор не получили вознаграждения за войны против Помпея и республиканцев. В нынешнем столкновении они поддержали Октавиана, поскольку он пообещал им не только деньги, но и землю. Часть этих солдат он уже расселил ценою неимоверных усилий, но подавляющее их большинство с протянутой рукой стояло у него за спиной. И где ему взять эти драгоценные обещанные земли?

Октавиан уставился на лица своих врагов, римлян, некогда жирных и самодовольных, наслаждавшихся роскошной жизнью в Италии. Теперь их глубоко ввалившиеся глаза умоляли Октавиана поверить в то, что их предательство никогда-никогда больше не повторится.

А он, внимательно вглядываясь в эти лица и выискивая на них признаки искренности или вероломства, одновременно с тем пытался подсчитать, сколько сотен тысяч акров находится в их владении. Как было бы замечательно разделить все эти акры между солдатами! Потом он прикинул, сколько времени потребуется разозленным и уставшим солдатам, чтобы повернуть против него, если Антоний все-таки решит выбраться из постели Клеопатры, вернуться в Рим и отомстить за поражение своих жены и брата. Когда Антоний возвратится в Рим, те же самые люди, которые сейчас молят его о милосердии, не моргнув и глазом переметнутся к его противнику.

Взвесив все это, Октавиан сказал своим врагам так: — Если все вы решили быть верными мне до самой смерти, значит, вам придется пройти немедленное испытание на верность, поскольку все вы умрете прямо сейчас.

А затем отвернулся, чтобы не видеть появившегося на их лицах ужаса.

О, конечно, Цезарь бы так не поступил — но до чего, спрашивается, довело Цезаря его хваленое милосердие? Двадцать ударов кинжалами по этому великодушному человеку! И значительную часть этих предательских ударов нанесли именно те, кто пользовался его снисходительностью.