Апостол: Хорошее, плохое?

Скиф: Жуткое. Огнем и мечом покорим мир. И вы, святые с длинными тенями, будете целовать следы наших ног, прося пощады!

Апостол: Напрасны твои ожидания, воин! Корабли, которых ты ждешь, давно покоятся на дне морском.

Варвар: Что этот безумец несет!!!

Еллин: Если имеешь что сообщить, не прячь от нас.

Апостол: Рим объявил войну пиратам.

Варвар: Когда?!

Апостол: Еще с середины лета. Корабли цезаря настигают пиратов и топят во всех морях.

Варвар: Мало Риму сколько он золота награбил!

Апостол: Не в золоте дело. Римляне топят пиратов, даже не ступая на их корабли.

Варвар: Тогда из-за чего война?

Апостол: Разбой и порядок не могут сосуществовать в разумном государстве. Одно из двух — либо разбой, либо порядок. Середины нет. Так говорит Рим, и это так.

Варвар: Ты нам сообщаешь услышанное или увиденное?

Апостол: Собственными глазами.

Еллин: Когда? Где?

Апостол: Неделю назад я плыл из Яффы на Кипр. На моих глазах римляне потопили целую эскадру. Спрыгнувших и просивших пощады добивали веслами.

Варвар: Что в мире творится! Что в мире делается!!

Скиф: Отпусти кувшин.

Апостол: Я еще не кончил.

Скиф: А что ты можешь, к этому, еще добавить?!

Апостол: Я не сказал главного. Тебя мучают сомнения.

Скиф: Меня? Сомнения? В каком смысле?!

Апостол: Иногда тебе начинает казаться, что зря прожил жизнь.

Скиф: Ну, почему же... Я любил и ненавидел. Жил вовсю.

Апостол: Если в ненависти было твое призвание, то ты не тех и не так ненавидел; если же ты был создан для любви, то не тех и не так любил.

Скиф (тяжело вздохнув): Ну, ничего... Я еще долюблю. Я еще дорублю.

Апостол: Уж вряд ли. Ослабевшему мечу самое большее под силу еще один поход.

Скиф: Я и во второй поход пойду.

Апостол: Пойдешь, но не вернешься. И, предчувствуя это, ты размышляешь, а не сменить ли гнев на милость? Войну на мир? Ярость на любовь?

Скиф: Для любви моя душа всегда открыта. Я, вон, на ваших глазах весь день изнываю, глядя на эту озорницу. Таю от обилия чувств.

Апостол: Таять ты таешь, но при этом не перестаешь присуждать к смерти то одного, то другого.

Скиф: Это так, для острастки. Веселюсь. Я мужик веселый.

Апостол: Веселье твое — это занавеска, за которой ты скрываешь свою раздвоенность.

Скиф: Какая раздвоенность?! О чем он говорит?

Апостол: Рожденный на перекрестках времен и народов, ты весь век промаялся на распутьях. Выбрать один из путей не можешь, потому что остаются и другие пути, а идти одновременно многими путями никому не дано. Опьяненный беспредельностью, которая есть не что иное, как больная фантазия, ты веселишься и требуешь вина. А вино не поможет. Оно согреет, но не спасет.

Скиф: Спасало. И не раз.

Апостол: Никогда не спасало, и на этот раз не спасет, ибо раздвоенность преодолевается не вином, а молитвами.

Скиф: Я могу и помолиться. Это недолго.

Апостол: Конечно, молиться недолго, но чтобы вымолить прощение грехов, чтобы очиститься, тебе нужно сначала найти своего Бога и уверовать в него.

Скиф: Всё? Кончил? Беру кувшин?

Апостол: Еще несколько слов.

Скиф: Убить тебя, и то мало.

Апостол: Друг мой, не пей это вино. У тебя горячка.

Скиф: Пить хочется.

Апостол: Я достану тебе воды.

Скиф: Где ты ее тут, в горах, достанешь?

Апостол: Во время молитвы я услышал под скалой голос родничка. Разобрал влажные камни, и закапало. Поставил посуду. К вечеру, думаю, наберется.

Скиф: Друг, всё горит! Силушек моих больше нет!!