На это вождь команчей злобно прошипел:

— Ты, наверно, смеялся бы от радости, если бы я приехал на моём Чёрном Мустанге! Хотя твоя рука недостойна касаться даже его пены, он стал бы твоей собственностью. Но тебе не достался самый лучший скакун из всех, которые только есть на свете. Я смеюсь над тобой!

— Я же смеюсь над тобой ещё сильнее, — ответил белый охотник. — Ты сам же и сказал, что стоит твоя кляча. Конь, у которого изо рта идёт пена, ничего не стоит. Можешь спокойно оставить себе свою чатло.

Команч хотел разозлить Олд Шеттерхенда и вызвать его зависть. Но вместо этого услышал слово «чатло», означающее «лягушка». Какое неслыханное оскорбление — назвать его славного мустанга лягушкой! И Токви Кава крикнул со злостью:

— У самого у тебя идёт пена изо рта! Злой Маниту сотворил тебя и послал к нам для того, чтобы ты всё портил и превращал в грязь. Ты думаешь, что твой жеребец и скакун Виннету — хорошие лошади? Они и мой Чёрный Мустанг — это всё равно, что два пальца индейца, питающегося только кореньями и падалью, по сравнению с сильной рукой индейского воина!

Олд Шеттерхенд не стал больше продолжать спор и отправился подбирать для Фрэнка и Дролля самых лучших коней. После этого остальные лошади и оружие были поделены между рабочими по жребию, так что никто не мог сказать, что его обделили.

В это время Хоббл Фрэнк оживлённо беседовал со своим кузеном и обоими Тимпе. Он строил грандиозные планы того, что следует предпринять в деле о наследстве, полагающемся Казу и Хазу.

— Моё полное имя Хелиогабалус Морфеус Эдевард Франке, — сказал он, — вы ещё узнаете меня. Мой дом на берегах Эльбы носит название «Вилла Медвежье Сало», поскольку во всей Америке не осталось ни одного медведя, хоть более-менее нагулявшего сала, которому мой винчестер не выписал бы свидетельства о смерти. Все эти медведи по очереди исчезали в моём желудке и…

— Вместе со шкурой и шерстью? — вмешался Каз.

— Не говорите таких глупостей, господин барон Тимпе фон Тимпельсдорф. Вам бы хотелось, чтобы я съедал медведей вместе с шерстью? Вы, что же, думаете, что мой желудок — это меховой магазин или склад шуб, боа и ондатровых воротников? Вы вообще когда-нибудь видели медведей?

— Конечно!

— Конечно! Наверное, на картинке в букваре. А я их убивал!

— Тоже в букваре?

— Вам следует внимательно слушать, когда говорят люди, чьи слова у всех вызывают восторг, и вести себя со мной более почтительно, потому что без моего жертвенного участия вам никогда не получить вашего наследства. Но поскольку судьба оказалась к вам так добра, что вы родились на моей родине, а стало быть, являетесь моими земляками, то я позабочусь о вашей дальнейшей участи с истинно материнским терпением.

— Я вам безгранично за это благодарен.

— Это меня радует. Я займусь вами и вашим наследством и приложу к этому все свои силы, как если бы я был вашим ближайшим родственником. И если вы будете поступать так, как я вам буду советовать, то в скором времени сможете вернуться на свою родину вполне почтенными и уважаемыми людьми!

Скорее всего, он долго бы ещё разглагольствовал в подобном духе, если бы вдруг Виннету неожиданно не вскинул своё Серебряное Ружьё и не выстрелил. Олд Шеттерхенд был в это время всё ещё занят жеребьёвкой. Он резко обернулся, увидел апача с оружием в руках и спросил, быстро взглянув вверх:

— Почему ты выстрелил?

— Кто-то высунулся из-за края скалы.

— Ты попал?

— Нет, голова исчезла, едва я положил палец на спусковой крючок.

— Ты его хорошо видел?

— Да. Это был не бледнолицый.

— Значит, индеец?

— Виннету не знает. Голова была видна лишь какое-то мгновение, которого мне хватило лишь на то, чтобы вскинуть ружьё, а потом она исчезла.

— Гм! Никого из наших людей наверху давно уже нет. Пусть мой краснокожий брат пойдёт туда вместе со мной. Правда, я уверен, что этот человек не будет ждать, пока мы поднимемся. И нужно будет на всякий случай выставить несколько постов, потому что сверху не представляет особого труда застрелить кого-нибудь из нас.

И они начали подниматься по склону, взяв с собой обоих кузенов Тимпе, чтобы те подежурили на вершине горы до утра. Когда спустя некоторое время белый охотник и апач вернулись, Фрэнк в ответ на свой вопрос услышал, что они никого не обнаружили. Наверху было сейчас темно, но поиски следов даже при свете дня не дали бы никаких результатов, поскольку вся территория вокруг ущелья за ночь была затоптана и различить на земле какой-то отдельный след не представлялось возможным.

Впрочем, всё это происходило уже под утро, и вскоре начало светать. Бледнолицые не собирались слишком долго возиться индейцами, но выпускать их слишком близко от Фирвуд-Кемпа не хотели. Правда, команчи были разоружены, но их было так много, а жители этого посёлка так трусливы, что им могла бы грозить серьёзная опасность, если бы индейцы решились напасть на них. Поэтому было решено отвести команчей на порядочное расстояние в глубь прерии, а потом отпускать небольшими группами. Пространство там было открытым, и можно было издали наблюдать за ними. Краснокожим тоже было известно, что они находятся под скрытым наблюдением, и они не осмелились бы предпринимать попытки мести.

Инженер Сван отправился в посёлок, чтобы по телеграфу вызвать поезд, в то время как Олд Шеттерхенд и Виннету давали рабочим необходимые наставления. Индейцам развязали ноги, зато руки сзади связали ещё крепче, после чего каждого привязали к стременам лошади. Потом рабочие сели на коней и опухали вместе со всеми пленниками. Оставшиеся, то есть Олд Шеттерхенд с товарищами, на протяжении получаса провожали их, дойдя до границы леса и прерии, потом вернулись, чтобы встретить поезд.

Теперь появился и инженер Леврет. Когда он узнал, каким образом были наказаны индейцы, то не одобрил мягкости приговора, но протестовать не стал. Вскоре прибыл поезд, всё погрузились в него, не забыв прихватить с собой и новых лошадей Фрэнка и Дролля.