Нужно было подумать ещё и о предстоящем наказании метиса. Особенно волновало это Хоббла Фрэнка. И он обратился к Олд Шеттерхенду:

— Я хочу высказать одну просьбу, в исполнении которой вы не должны мне отказать.

— Что это за просьба?

— Разве вы не говорили, что Ик Сенанде, который называл себя Ято Инда, должна быть задана порка, после которой его можно выпустить на свободу?

— Говорил.

— Но послушайте, этого наказания отнюдь не достаточно для такого подлого изменника! Порют ведь любого школьника, не нужно для этого быть метисом; я думаю, что и вам в своё время доставалось от вашего отца, хотя вы никогда не собирались выдавать команчам такое количество китайцев, да и я, хотя с детства отличался незаурядными способностями, тоже не раз убеждался на собственной шкуре, что есть на свете строгие отцы и ласковые матери, которые чуть что хватаются за розги и дерут своё чадо как сидорову козу, но тем не менее мне никогда и в голову не приходило устроиться в Фирвуд-Кемп следопытом и заодно изменником. Поэтому, уважаемый мистер Шеттерхенд, если в вашем сердце хоть в малой доле есть чувство справедливости, то вы должны признать, что одной только порки для этой дряни слишком мало. У меня есть одно предложение, которое я не вправе держать дольше в своей душе, словно канарейку в клетке, и поэтому я хочу внести его на ваше рассмотрение.

Всех, за исключением Виннету, рассмешила манера, с какой маленький охотник имел привычку выражать свои мысли. Олд Шеттерхенд спросил:

— В чём заключается твоё предложение?

— Собственно говоря, вы и сами должны были бы догадаться о том, что я хочу сказать, поскольку вы человек не глупый. Ведь можно одно и то же наказание привести в исполнение в более или менее деликатной форме; я высказываюсь в данном случае за последнее.

— Ты имеешь в виду толстые розги?

— Речь не об этом. По собственному опыту я могу судить, что порка тонкими розгами даже более болезненна, чем толстыми. Пороть ими удобнее, к тому же, джентльмены, как всем известно, толстые розги оказывают своё действие прежде всего на поверхность тела, в то время как тонкие проникают гораздо глубже. Нет, я имею в виду совсем другое. К наказанию розгами, то есть к физической мере воздействия, мы должны присовокупить ещё одно, обладающее скорее психологическим эффектом, что больше соответствует совершённому метисом преступлению. Эта дрянь ведь сидит в колодце. Мы нальём туда столько воды, что она дойдёт ему до середины лица, так что он с трудом будет ловить ртом воздух. Это вызовет у него настоящий страх перед смертью, хотя от этого и не умирают. Когда он простоит так несколько часов и вымокнет насквозь, мы его вытащим и будем пороть до тех пор, пока он не просохнет. Таким образом, он не простудится и не сможет нас упрекнуть в том, что мы не наверстали того, что упустил его отец в своё время. Он вполне заслужил этого: quod erat demimonstrum! [5]

Здесь он вынужден был прервать свою речь, потому что раздался такой взрыв смеха, что он не слышал собственного голоса. Он подождал, пока смех стихнет, и сердито крикнул:

— Нет, такого поведения и такой неучтивости я ещё не видел! Стало быть, если так добросовестно продуманный мной план приведения наказания в исполнение вызывает у вас только веселье вместо задуманного устрашения, то я умываю руки. Мистер Шеттерхенд, может, вы объясните мне причину, по которой я должен выслушивать этот сатанинский хохот? Нет, я не могу общаться с людьми, которые высмеивают меня и мои благородные предложения!

И, разгневанный, он отошёл в дальний угол вагона. Хотя огорчение маленького охотника выглядело со стороны так комично, Олд Шеттерхенд не стал долго отмалчиваться и через минуту спросил:

— Дорогой Фрэнк, ты совсем уже отказался от своего предложения?

Саксонец взглянул на него сердито, но в то же время уже и несколько примирительно, и ответил:

— Будьте спокойны! Я уже никогда ничего предлагать не буду!

— Мне очень жаль. Ведь ты знаешь, как высоко я ценю твои советы.

Тогда взгляд Хоббла Фрэнка ещё более смягчился, и, облегчённо вздохнув, он продолжил:

— Вы так говорите только для того, чтобы меня умилостивить. А как вы меня рассердили — меня, своего друга и благодетеля! К таким деликатным людям, как я, нельзя подходить со смычком от контрабаса, с ними нужно обращаться так же нежно, как с гитарой или мандолиной. Я глубоко обижен. Поэтому я остаюсь в моём углу и не позволю стронуть меня с этого места даже течению Миссисипи или Амазонки. У образованного человека тоже должен быть характер.

— Совершенно верно. А у тебя характер есть, и очень даже неплохой, так что я думаю, что ты не будешь сидеть там долго.

Польщённый этими словами, маленький охотник передвинулся ближе и заговорил гораздо более мягким тоном, чем прежде:

— Вы и на самом деле так думаете, мистер Шеттерхенд? Я был бы очень рад, если так оно и есть. Было бы полезно не только для остальных, но и для вас самого, если бы вы поняли и признали, что я отнюдь не самый глупый человек.

— Могу тебя заверить, что я уже давно знаю об этом.

— Правда? — воскликнул Фрэнк, перемещаясь ещё ближе. — В конце концов, я мог ошибаться, полагая, что вы меня недооцениваете. Посему я ещё раз попробую удостовериться, что ваше отношение ко мне соответствует моим ожиданиям.

Он передвинулся ещё ближе, так что расстояние между ним и Олд Шеттерхендом сократилось до одного шага, и с воодушевлением продолжил:

— Так что же будет с моим предложением? Вы склонны одобрить его?

— Да, мой дорогой!

После таких слов совсем растаявший Хоббл уселся рядом со старым Шеттерхендом и с горящим от радости лицом произнёс: