В деревне взлаивали собаки. Дым серыми столбами стоял над ^ру'бами. Окна залепило пушистым инеем до самого верха.

Вот и шитые в елочку ворота Петрухиного двора. Наскоро распахнув створки и впустив коней с возами во двор, Клавдея кинулась к зимовью.

— Клавдея, — окликнул Петруха сверху, — меня ушибло бастрыком случайно. Слышишь?

Клавдея молча перескочила через заплот в скотный двор.
–

Зимовье за ночь настыло. Даже вбежав с мороза, Клавдея чувствовала, как здесь холодно. Окна задернуло колючей шугой. Клавдея, не снимая полушубка, подбежала к постели Ильчи.

— Иленька…

Он лежал уже застывший, стеклянно блестя из-под сморщенных век запавшими глазами.

После смерти Ильчи еще тягостнее показалась Клав-дее жизнь у Петрухи. Не с кем стало теперь даже перемолвиться теплым, ласковым словом — не стало родного человека, с которым почти двадцать лет прожпла она душа в душу. А Петруха день ото дня становился все требовательнее, грубее, жесточе. Какую только работу для Клавдеи не придумывал! И намеками и прямо ей говорил: «Со свету сживу, если не покоришься, если будешь упрямиться». Стали сплетницы деревенские его слова замечать, стали сами судачить, что тайком от жены носит Петруха ей сладости, что неспроста она такая румяная и толстая. Знали, что не любит Петруха Зинку, и вот прочили ему Клавдею в новые жены, вот и плели о ней небылицы. Подлая, подлая ложь!..

Терпеть больше не было сил.

Вечером, управившись со скотом, набросав ему на ночь тугие охапки синеватого пырейного сена, Клавдея вошла в переднюю горницу к Петрухе. За столом сидели работники. Зинаида собирала ужин. Посреди стола дымилась большая миска картошки. В чашках у каждого было налито молоко. На столе высились серые горки соли. Зинаида, уперев в грудь тяжелую буханку ржаного хлеба, резала его крупными кривыми ломтями. Петруха в углу, у железной печки, раскуривал трубку, сложив под себя калачиком ноги.

Снимай шубу, Клавдея, — пригласил Михаила, — картошки горячие. Шкурка славно отходит. — Он разломил картофелину пополам и выдавил из кожуры желтоватую рассыпчатую мякоть. — Хороши нынче картошки уродились — как мучные.

Вообще все хлеба ноне хорошие, — подтвердил Во-лодька, другой работник, обтирая о голяшки валенок картофельную клейковину.

Особо пшеница, — заметил третий, Макар. — Белые будут калачи.

Ну, кому белые, — засмеялся Михаила, — а нам с тобой Зинка вон таких, бездырых, напечет, — кивнул он головой на ржаную ковригу.

Ничего, в праздник даст и пшеничной шанежки.

Тебя картошками не напитать, не то что шанежками.

Ха-ха-ха-ха!

Ну, а ты что же спесивишься? — окликнул Клавдею Володька. — Али с хозяевами ужинать станешь?

Михаила цыкнул на него.

Клавдея, не снимая полушубка, присела на скамье у двери. На переносье легли морщины, густые брови сошлись в одну линию, скрыв синь затуманенных думой глаз. Насмешка Володьки кольнула ее. Клавдея повернула голову.

— Эх, Володька, — сказала она, — не ты б говорил. Володька смутился.

Дык я что ж? Язык что мешалка в квашне, болтается, зачем, сам не знает…

Зинка сидела за самоваром, отвернувшись в темень окна. Клавдея сказала Петрухе:

Ухожу я.

Уходи, — пыхнув трубкой, равнодушно отозвался Петруха. — Не уйдешь…

Дай расчет.

Ничего я тебе не должен, — так же спокойно сказал

Петруха.

Как не должен? — вспыхнула Клавдея.

А так. Какая с тобой ряда была?

Что ж, я тебе только за хлеб и работала? — дрогнув голосом, спросила, вставая, Клавдея.

Двоих кормил, — разъяснил Петруха, — а работала ты одна.

А избенку от нас задаром на заимку вывез?

А в чьем зимовье жили вы у меня? — закричал Петруха. — Чью одежду на себе носила? Чей это полушубок?

Так ты ничего и не заплатишь?

Я тебе заплачу! Уходишь? Скидывай полушубок и убирайся… — Петруха выругался. — В кофте па мороз не уйдешь.

Вот тебе твой полушубок! Возьми! Платок мой. На! Возьми и платок в придачу! — в сердцах крикнула Клавдея, бросила на скамью полушубок, платок, схватила свою поношенную курму и убежала в зимовье.

Погоди, Клавдея! — приподнялся Петруха. — Не пущу, оставайся…

Он быстро вышел вслед за ней.

Зинка вспыхнула, оборвала с шеи нить с кораллика-ми и, прикрыв голову руками, приткнулась на стол. Ми-хайла вздохнул, потупился. Петруха вскоре вернулся и сел на свое место у печки. Все молчали…

…Клавдея от горькой, нестерпимой обиды плакала на постели, закутавшись в одеяло с головой. Так работать, тянуться изо всех сил — и вот награда. А защиты себе искать не у кого.

Как-то сразу после той ночи на покосе, когда вернулась припикшая Лиза, изломалась вся жизнь, и не было возможности снова собрать ее. Словно гвоздик какой выдернули, на котором все держалось, и тогда пошло — и болезнь Ильчи, и нищета, и хождение по людям, и непосильная работа на Петруху…