И вдруг теплым весенним лучом прорезалась новая мысль: «Уйду к Лизе. Будем жить вместе. Здоровые руки кусок хлеба достанут. А не достанут — вместе с ней и голодать будем. Двое как-то сильнее».

Ласковая улыбка согрела лицо, высушила слезы. Стала проще и понятнее жиэнь. Клавдея задремала.

Ей приснилась тучная, взрезанная стальными плугами елань. На поле зеленеют всходы. На межах рдеют желтым светом махровые цветы-огоньки. Весенняя прохлада гладит плечи. Дышится легко…

Вдруг дверь распахнулась. Ворвалось серое облако морозного пара. На мгновение в просвете вспыхнули жаркие звезды ночного зимнего неба, их загородила тонкая белая фигура. Вбежала Зинка.

Ты… — посыпались обидные слова. Тонкими руками вцепилась она в волосы Клавдеи и стащила ее с посте-» ли. — Говори: был у тебя Петруха? Был? Тварь ты такая, последняя… — Зинка с плачем выкрикивала в злобе бесстыдные фразы.

Зинушка, неправда это, не верь никому, — и, приподнявшись, стиснула ей кисти рук. — Все я тебе расскажу…

Зинка не слушала ее, вырвалась; белея в темноте исподней рубахой, кинулась к окну, выбила раму и тонким голосом закричала в морозную темь:

Ой! Ой! Убивают!..

Под навесом прянули кони. Взлаивая, завыли в деревне собаки. На пол из окна сваливались мутные клочья холодного воздуха, ползли по босым ногам Клавдеи. Зинка бросилась опять, подняв кулаки.

Уймись, Зинаида, — оттолкнула ее Клавдея, — послушай…

Но Зинка подскочила вновь и, сильно размахнувшись, ударила ее кулаком по темени. Клавдея упала.

— Вот тебе, вот! Не будешь хозяйкой…..Клавдея с трудом поднялась с полу.

Просунув со двора в разбитое окно мохнатую морду, мычала нетель. Короткие колышки рогов скребли по косяку.

Дрожа в ознобе, непослушными руками Клавдея набросила на себя юбку, застегнула кофтенку. Натянула унты — память, Ильчины унты, нога у него была маленькая, такая же, как у Клавдеи, — обвела ненавидящим взглядом постылое зимовье, надела потертую, изношенную курму и перешагнула через порог.

Зима надвинулась как-то внезапно. Все время стояли хотя и холодные, но погожие дни, а там в одну ночь заволокло небо тяжелыми серыми тучами, подул ветер, закружились метели. Снег ложился на остывшую землю плотно, маленькими крепкими сугробами. По реке поползла густая зеленоватая шуга. Над шиверами клубился пар.

Аксеновских зима захватила врасплох. Григорий день ото дня оттягивал оковку саней новыми подрезами, и теперь, когда враз установилась зимняя дорога, выехать было не на чем.

Еще до света бабка Аксенчиха разбудила Григория, — он ворочался, не хотел подниматься, — ругнула его как следует и даже в сердцах рванула за волосы.

Вставай, иди к кузнецу, торопи его. Опять день провожжаешься, а дров на дворе, язви тебя, ни поле-шечка…

Григорий, ворча, стал натягивать унты.

Ты тоже вставай, — прикрикнула на дочь Аксенчиха, — квашню пора подбивать!

Пускай Лизавета встанет да подобьет, — зарываясь лицом в подушку, ответила Дуньча.

Лизавета встала еще пораньше моего. Не до квашни ей, овчины мнет.

Ну и ладно, встану. Дай чуток полежать, сон развеять.

Старуха от нее отступилась. Кряхтя, сама подбила квашню и стала растоплять печь.

Дуньча поднялась, когда на дворе совсем рассвело. Бабка тем временем напекла пышных пшеничных шанег, облитых сметаной. На столе заливисто наигрывал самовар, шаньги горкой высились возле него, источая такой вкусный запах, что щекотало в носу. Дуньча не вытерпела, как встала с постели, так, растрепанная, неумытая, и села за стол и схватила горячую, упругую шаньгу.

— Ух ты, неряха немытая! — заругалась Аксенчиха. — Сполоснула бы руки-то. Поди корову подой. Придет Григорий, почаевничаем все сразу.

Теперь Дуньча спорить не стала и, подхватив подойник, весело побежала в стайку.

Семья ожидала Григория. Вот и солнце поднялось, и на улице стало уютнее, будто дома придвинулись ближе друг к другу, набросили на себя белые тулупчики и теперь глазами-окнами выглядывают из-под крыши, греются на солнышке.

Григория все не было.

Позавтракали без него.